В порыве отчаянного стремления к самостоятельности Аня даже позвонила няне дочери, чтобы отказаться от её услуг. «Я сама справлюсь», — хотела сказать она. Но, услышав голос женщины, она передумала. Няня — это не роскошь, а необходимость, островок стабильности для Кати в этом хаосе. И ещё одна ниточка, связывающая её с прежней жизнью, которую она не была готова оборвать.
Чтобы заполнить пустоту, Анна записалась на гончарные курсы. Позвонила подруге, с которой не виделась несколько месяцев.
Она пыталась говорить о чём-то постороннем, но чувствовала себя актрисой, играющей в чужом спектакле. Её мир раскололся, а здесь всё было по-прежнему. Подруга жаловалась на мужа, на цены, делилась сплетнями.
Дни, последовавшие за её переездом, стали для Анны временем странного затишья, похожего на пребывание в некоем чистилище. Она не металась больше в поисках ответов. Она просто жила. День за днём, шаг за шагом, выстраивая новый ритм, похожий на неуверенную походку ребёнка, только научившегося ходить.
Тишина стала её новым состоянием. Сначала это было благом — целительным, дающим передышку. Но через несколько дней она начала звенеть. Абсолютное молчание со стороны Доминика было оглушительным. Он исполнял её просьбу буквально: «Я хочу побыть одна». Винсент исчез.
Аня пыталась жить в ритме, который сама же и выстраивала. Магазин, гончарные курсы, короткие прогулки, встречи с Катей. Но её взгляд то и дело падал на телефон. Он лежал мёртвым грузом. Ни звонков, ни сообщений. Только Дима со своими деловыми, но неизменно вежливыми вопросами о дочери. Его сообщения были как уколы булавкой — болезненно напоминали о существовании другого мира, той жизни, которую она разрушила.
Молчание же со стороны Доминика была хуже любых упрёков. Она начала его интерпретировать. Может, Диминик остыл? Понял, что Анна — сплошная проблема, и решил отступить? Или это была новая, изощрённая форма манипуляции — заставить её заскучать и сделать первый шаг?
Однажды вечером, на семнадцатый день полного радиомолчания, она не выдержала. Сидя на полу с чашкой чая, Аня уставилась на чёрный экран телефона. Гордость боролась с потребностью услышать его голос, убедиться, что связь не разорвана окончательно.
Потребность победила.
Она набрала сообщение. Простое, нейтральное, как у коллеги.
«Как прошла встреча с психологом?»
Анна нажала «отправить» и тут же пожалела. Это выглядело слабо. Как будто она проверяла его. Как будто ей не всё равно.
Ответ пришёл не мгновенно, как раньше, а через пятнадцать минут- ощущение вечности.
«Информативно. Спасибо, что спросила.»
Коротко. Сухо. Никаких подробностей, никаких «как ты?» в ответ. Тот самый новый, сдержанный Доминик. Её обдало холодом. Она хотела дистанцию — она её получила.
Анна не стала отвечать. Положила телефон и попыталась читать книгу, которую он ей прислал. Но слова расплывались перед глазами.
Через час телефон снова завибрировал. Одно сообщение.
«Она сказала, что моя тотальная ответственность за чужое счастье — это скрытый нарциссизм. Попытка играть в Бога. Не самое здоровое занятие. Но, кажется это правда.»
Аня перечитала эти строки несколько раз. В них не было попытки вызвать жалость. Это была констатация. Деликатная, уязвимая. Он приоткрыл дверку в свою внутреннюю работу. Не для того, чтобы её втянуть, а просто потому, что она спросила.
И впервые за эти дни Анна почувствовала не раздражение, а что-то похожее на родство. Они оба были на приёме у психолога, буквально Доминик, Аня- метафорически. И они оба разбирали завалы своей жизни.
Она ответила так же просто, без сантиментов.
«Да, знакомая тема. У меня вчера было просветление насчёт моей вечной вины. Тоже приятного мало.»
На том конце пауза. Потом:
«Значит, мы в одной лодке. Грести легче.»
Больше в тот вечер они не писали друг другу. Но ледяная стена молчания дала первую трещину. И стало чуть легче дышать.
Их общение с Домиником свелось к коротким, дозированным всплескам. Она могла позвонить ему поздно вечером, сидя на подоконнике с чашкой чая.
—Я сегодня устроилась на работу, — говорила Анна в трубку, и в её голосе слышалось лёгкое удивление, будто она и сама не верила в это. — В маленькую архитектурную мастерскую. Ассистентом руководителя. Зарплата смешная, но… там есть окно с видом на старый двор. И начальница, кажется, не сволочь.
Он слушал, не перебивая. Потом задавал один-два точных вопроса о проектах, о коллективе. Не давал советов. Не использовал свои связи. Просто интересовался. Как интересовался бы делами друга.
Иногда инициатива исходила от него. Его звонки всегда были предварены коротким сообщением: «Можно?»
—Сегодня была третья сессия, — как-то раз сказал Доминик, и в его голосе слышалась усталость, смешанная с интересом к самому себе. — Оказывается, моя «забота» — это форма гиперконтроля. Я не доверяю миру настолько, что пытаюсь подстелить соломку везде, где только можно. Особенно тем, кого люблю. Это… истощает.
—Да уж, — фыркнула Аня. — Но соломка у тебя, надо признать, высшего качества.
Он рассмеялся в ответ.Это был новый звук — лёгкий, невымученный смех. Их разговор длился не больше пяти минут, но после него на душе у Анны становилось спокойно и светло.