Дима повёл её в спальню — их бывшую спальню. Он раздевал её с медлительной, почти робкой нежностью, осыпая поцелуями плечи, шею. Она закрыла глаза, пытаясь войти в роль, пытаясь вернуться в ту кожу, которую сбросила. Аня думала: «Сейчас. Сейчас должно заработать. Это же мой муж. Мы любили друг друга».
Но когда он вошёл в неё, она не почувствовала ничего, кроме пустоты. Это было механическое движение, знакомое до боли, но лишённое всякой искры. Она пыталась представить Доминика. Но возникал не тот Доминик, что водил её на мастер-класс, а Винсент. Винсент, который стоял на коленях, и от одного взгляда которого по её коже бежала дрожь. Чьи стоны, когда плеть оставляла на его спине алые полосы, были для Анны музыкой могущества и страсти. Винсент, который мог часами служить ей лишь языком и пальцами, доводя до исступления, моля о разрешении кончить, и получал это разрешение как величайшую милость.
А здесь… Здесь Дима тяжело дышал, двигаясь внутри неё с привычным ритмом. Его прикосновения были ласковыми, но предсказуемыми. В них не было того животного, всепоглощающего огня, той готовности раствориться, что была в каждом взгляде Винсента.
— Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо, — прошептал муж, почувствовав её скованность.
Его забота, такая искренняя, стала последней каплей. Она притворилась, сделала вид, что близка. Издала несколько тихих стонов, просто чтобы это прекратилось. Когда он кончил, с облегчённым стоном выдохнув её имя, в ней всё оборвалось.
Дима сразу же попытался продолжить ласкать её, чтобы довести до оргазма. Но это было невыносимо. Каждое его прикосновение было напоминанием о фальши, о её предательстве, о пропасти, которая лежала между ними.
— Всё, хватит, — резко сказала она, отстраняя его руку. — Всё хорошо.
Аня встала с кровати, чувствуя, как по её внутренней стороне бедра стекает его сперма — физическое доказательство её измены ЕМУ и самой себе.
— Мне нужно в душ.
Она заперлась в ванной, включила воду погорячее и села на дно душевой кабины, подставив лицо потокам воды, чтобы скрыть слёзы. Тело горело от стыда и отвращения. Анна только что предала обоих мужчин и, что хуже всего, предала себя. Она мылась с яростной тщательностью, пытаясь смыть с кожи запах Дмитрия, прикосновения Доминика и липкое чувство собственной слабости.
Выйдя, закутанная в банное полотенце, она застала мужа уже одетым. Он смотрел на неё с растерянной надеждой.
— Может, чаю? — предложил Дима, нарушая молчание. — Я сварю.
—Дима, тебе пора, — её голос прозвучал хрипло. Аня сидела на краю стула, спиной к нему, закутавшись в полотенце, как в саван.
—Можем поговорить? Как взрослые люди.
Дмитрий воспользовался моментом, как опытный стратег.
–Катя задаёт вопросы, на которые я не могу ответить без тебя. –он заговорил о дочери — её ахиллесовой пяте. И Аня, обессиленная, опустошённая, позволила ему остаться. Муж, как ни в чём не бывало, поставил чайник.
— Аня, — он начал осторожно, поставив перед ней чашку. — Я понимаю, тебе нужно время. Но… сегодня… это же что-то значит, да? Мы можем начать всё заново. Медленно. Катя так ждала, когда мы…
— Дима, пожалуйста, — Аня перебила его, глядя в тёмное окно — Не сейчас. Не надо.
—Хорошо, хорошо, — он сдался, поднял руки в умиротворяющем жесте.
— Тогда давай так - Катя всё время просит сходить в зоопарк. Всей семьёй. Давай в субботу? Просто погуляем. Для неё.
Это был шантаж. Чистой воды. Но он был одет в одежды заботы о ребёнке. И Анна, чувствуя себя последней дрянью, кивнула. Просто чтобы Дмитрий наконец отстал и ушёл.
—Хорошо. В субботу. В зоопарк.
—Отлично! — его лицо озарилось искренней, мальчишеской улыбкой. Он воспринял это как капитуляцию. Как знак.
— Я тогда пойду. Ты держись.
Муж ушёл, оставив после себя запах своего одеколона и тягостное чувство совершённого предательства.
Ночь опустилась на квартиру тяжёлым, неподвижным покрывалом. Аня не включала свет. Она сидела на полу в гостиной, прижавшись спиной к батарее, и сжимала в руках телефон. Экран был тёмным.
Сначала ей хотелось написать Доминику. Набрала: «Только что случилось…» и стёрла. Что она скажет? «Я только что переспала с мужем, и это было ужасно»? Это звучало бы как издевательство.
Потом она захотела позвонить. Просто услышать его голос. Его спокойный, властный голос, который мог бы вернуть ей ощущение контроля. Она представила, как скажет: «Винсент…» — и он поймёт всё по одному тону. Но гордость и стыд не позволяли ей сделать это.
А потом это желание сменилось отчаянной, почти животной потребностью, чтобы это ОН написал. Чтобы Доминик каким-то шестым чувством почувствовал её боль и отчаяние. Чтобы его имя вспыхнуло на экране, и он сказал бы: «Я еду». Анна сжимала телефон так, что пальцы затекли, и беззвучно шептала: «Позвони… пожалуйста, позвони… почувствуй…»