Но экран оставался чёрным и безмолвным. Доминик давал ей пространство, как и договаривались. Он был идеален в своей новой роли. И в этот момент она возненавидела его за эту идеальность.
Анна просидела так до самого утра, в полной тишине, разрываясь между стыдом перед Дмитрием, тоской по Винсенту и леденящим страхом перед будущим с Домиником. Она была одна. Абсолютно одна. И самое ужасное было в том, что это одиночество она выбрала сама.
Ключ
Глава 24
Утро пришло без жалости. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь шторы, казался насмешкой. Аня лежала с открытыми глазами, веки вли тяжёлые, набрякшие от слёз. Внутри — выжженная пустота, где даже боль онемела. И тогда пришла посылка.
Маленькая, плоская, невесомая. Под слоями мягкой бумаги таилось прошлое — старая, истрёпанная на сгибах географическая карта Таиланда с обыденным кружком на побережье Пхукета. Только на обороте, чёрными чернилами, выведенный с нажимом вопрос: «Помнишь тишину?»
Не отсутствие звука. А ту, густую, бархатную тишину, что опускалась на виллу после бурь. Когда Винсент лежал у её ног, измождённый, а она смотрела на море, и её власть была не игрой, не страстью, а… покоем. Полным и всеобъемлющим. Это было напоминание об унижении и о принадлежности. О связи, перед которой меркли всё остальное.
Сердце ёкнуло, забилось чаще. Пальцы задрожали. И в этот миг пришло сообщение. Словно он подслушал её мысли.
«Анна. Эта карта лежала у меня в столе. Я подумал, что она должна быть у тебя. Могу ли я пригласить тебя в субботу, в парк? Просто тишина и мы. Всё, что ты скажешь, будет правильным.»
Она смотрела на бумагу, на этот проклятый, прекрасный вопрос, и внутри всё сжалось от давно забытого, дикого голода. Голода по той самой тишине. По себе той. Пальцы сами потянулись к телефону, набирая отповедь, щит:
«Извини,не могу. В субботу мы идём в зоопарк. С Катей. И с Димой.»
Сообщение застало его в спортзале, на самом пике изматывающего подхода. Каждая мышца горела огнём, в котором он пытался утопить напряжение ожидания. Сигнал телефона прозвучал как выстрел в тишине. Он подошёл, грудь тяжело вздывалась, и прочёл. «С Катей. И с Димой.»
Его лицо, всегда — безупречная маска контроля, дрогнуло. Что-то короткое, тёмное и острое, как лезвие, кольнуло под рёбра. Не ярость. Хуже — физическую боль от предательства собственного тела, которое осмелилось надеяться. Он медленно, будто против воли, опустился на скамью. Снаружи — уставший мужчина. Внутри — руины, залитые кислотой.
Доминик представил с мучительной, фотографической чёткостью: солнце, смех ребёнка, Анна, идущая рядом с мужем. Её пальцы, которые вчера сжимал с благоговением, теперь сплетаются с пальцами другого. Этого человека, чьё существование он прежде игнорировал, а теперь видел — живого, реального, имеющего право на её улыбку, её время, её жизнь.
«Понятно. Конечно. Хорошего дня вам.»
Он отправил и отбросил телефон.Слово «вам» повисло в воздухе, как крошечная, ядовитая заноза.
Весь день Доминик пытался собрать себя по кускам, погружаясь в рабочие отчёты, проводя совещания. Но цифры и графики расплывались, уступая место навязчивым образам: она кормит жирафа, поправляет дочери шапку, смотрит на того человека… С нежностью? С сожалением? С тоской по тому, что они когда-то имели?
К вечеру он превратился в пустую оболочку. Стоя у панорамного стекла своего стерильного пентхауса, он смотрел, как зажигаются огни ночного города, и чувствовал себя абсолютным нулём. Он, Доминик, повелитель империи, был низведён до состояния ожидающего устройства. Его душевное равновесие, его самоощущение теперь целиком зависели от прихоти женщины, которая в эту секунду играла в счастливую семью в другом конце города.
Это было горше любого унижения. И это был его собственный, добровольный выбор.
Суббота в зоопарке для Анны стала адом, растянутым на восемь часов. Катя, сияющая от счастья иметь рядом обоих родителей, тащила их от вольера к вольеру. Дима был олицетворением заботы, он ловил на себе восхищённые взгляды — идеальная картинка. Аня чувствовала себя актрисой в дурном спектакле. Её улыбка застыла маской, прикосновения к мужу отдавались фальшью в каждом нерве. Она ловила себя на том, что бессознательно ищет в толпе… кого? Тень? Призрак? Было невыносимо стыдно и горько.
Поздно вечером, когда Катя наконец уснула, а Аня вернулась в свою пустую, безмолвную квартиру, телефон коротко вибрировал: «Как прошло?»
Всего три слова.Но за ними стояла целая вселенная — ревность, надежда, немой укор и требование признания.