«Как и ожидалось. Катя была счастлива,» — ответила она, прячась за уклончивой полуправдой.
Для Доминика эта сухая фраза стала последней каплей. Его робкий, романтичный жест с картой был проигнорирован. Язык надежды, на который он решился, не сработал. Оставался только язык действия. Прямой, бесцеремонный, не оставляющий лазеек для отступлений.
Его сообщение было коротким и весомым, как приговор: «Заеду за тобой в 21:00. Только на час. Просто на кофе.»
Он не стал ждать ответа. Игра в терпение, в понимание, в правильного парня — закончилась.
«Хорошо,» — ответила она почти рефлекторно, повинуясь голосу инстинкта, заглушившему робкие возражения разума.
Машина подкатила точно в срок. Он вышел, чтобы открыть ей дверь, и в свете уличного фонаря Анна увидела его настоящего. Это был не тот мягкий, почти застенчивый мужчина с мастер-класса. И не грозный титан из небоскрёба. Это был Винсент. Собранный, молчаливый, с сосредоточенной энергией, исходящей от каждого мускула. Он молча кивнул, они сели в машину и тронулись.
Доминик привёз её не в пафосное место, а в крошечное, почти пустое кафе на набережной. Пахло кофе, древесиной и...тишиной.
Пока бармен готовил заказ, он сделал это. Медленно взял её левую руку, лежавшую на столе. Перевернул ладонью вверх и несколько секунд просто смотрел на неё, будто видел в линиях судьбы их общую историю. Потом приложил её прохладную кожу к своей щеке. Закрыл глаза. Его лицо исказила гримаса, в которой боль смешалась с блаженством.
— Госпожа, — выдохнул мужчина, и этот шёпот был слышен сквозь весь шум мира.
В этот миг Аня сдалась. Все мысли о Диме, о Кате, о долге и вине — всё это утонуло, смытое мощной, тёплой волной, нахлынувшей из глубин её существа. Ей до боли, до головокружения захотелось этого — его обожания, его тотальной покорности, опьяняющего наркотика абсолютной власти.
Они просидели так несколько минут. Потом Доминик отпустил её руку, словно очнувшись, и его лицо снова стало сдержанным. Но связь была установлена и воздух между ними трещал от невысказанного.
— Ты получила мою карту? — спросил он, глядя на неё поверх края чашки.
—Да, — кивнула она, опуская взгляд. — Спасибо.
—«Помнишь тишину?» — Доминик процитировал сам себя, и в его глазах стоял немой, но отчаянный вопрос.
— Я помню, — прошептала Анна. — Но та тишина… она там, за тысячи километров. А здесь… здесь всё иначе. Здесь есть Катя. И её счастье зависит от каждого моего выбора.
— Её счастье зависит от того, счастлива ли её мать, — его голос прозвучал тихо, но с железной, неумолимой убеждённостью. — А ты несчастна, Анна. В том мире, в который ты пытаешься впихнуть себя, как в тесную коробку. Скажи, ты была сегодня счастлива? По-настоящему? Без масок?
Она молчала. Солгать не получалось.
— Я не прошу тебя выбирать между мной и ею. Я никогда не попрошу об этом. Я прошу тебя выбрать между счастливой матерью для своей дочери и измученной, раздвоенной женщиной, которая медленно губит себя во лжи. Это — единственный выбор.
Его слова падали в тишину кафе, как тяжёлые, отполированные булыжники. Они были ужасны своей неоспоримой правотой.
Доминик замолчал, давая ей перевести дух. Расплатился, и они вышли. Ночь была холодной и ясной. Внутри Анны бушевала буря — обида, злость на него за его правоту, и жгучее, невыносимое раздражение на саму себя.
— Подожди здесь секунду, — сказал он, и в его глазах вспыхнула та самая опасная, хищная искра, которая всегда предвещала нечто, ломающее все правила.
Он открыл багажник и достал небольшой, но массивный кейс из чёрного матового металла. Поставил на капот. Два тихих щелчка — и замки отскочили. Внутри, на чёрном бархате, лежали всего два предмета: простой, но безупречно исполненный кожаный ошейник и тяжёлый стальной карабин с единственным ключом.
— Я предлагаю тебе сделку, — Доминик взял ошейник. Кожа была мягкой, тёплой, живой. — Это — не для игр. Это — предложение. Возьми.
Аня, завороженная, протянула руку. Её пальцы сомкнулись на коже.
— Теперь надень его на меня.
Она замерла. Сделать это здесь? На улице, в двух кварталах от её дома, где каждый камень знал её как другую женщину? Это было безумием.
— Ты боишься? — в его глазах плескалась бездна. — Боишься закрепить свою власть здесь, а не в стенах нашей игровой комнаты? Или боишься, что, надев его, ты больше не сможешь делать вид, будто я — всего лишь твоя случайная ошибка, которую можно забыть?