Её рука дрогнула. Он видел борьбу на её лице. И тогда Доминик сам взял её руку с ошейником и поднёс к своей шее. Анна почувствовала под пальцами горячую кожу, упругий мускул и бешеный, отчаянный пульс, выбивавшийся у него под челюстью. Волна жара накатила на неё, смывая все сомнения.
— Винсент, — произнёс он своё тайное имя, глядя ей прямо в душу. — Твой Винсент. Здесь и сейчас. Не в Таиланде. Не в убежище. Здесь. На этой улице.
Щелчок пряжки прозвучал на удивление громко, словно хлопнула дверь между двумя реальностями. Это был не просто звук. Это была точка, жирная и окончательная, в долгом, сложном предложении, которое они писали вместе все эти месяцы.
В этот миг Анна не думала об ответственности. Она думала о том, что яростная пульсация вены под её пальцами была самым честным, самым правдивым звуком в её жизни. Честнее дочкиного смеха, который она отравляла своей ложью. Честнее слов мужа, обращённых к призраку, в которого она превратилась.
— Поехали, — выдохнула Аня и это была капитуляция. Не перед ним. Перед той частью себя, что всегда, с самого начала, жаждала этого пламени.
Они ехали молча. Она сидела, сжимая в ладони ключ. Его острые грани впивались в кожу, оставляя следы. Маленький кусок холодного металла в её руке весил больше, чем все контракты и клятвы, вместе взятые. Она смотрела на его профиль, на тёмный контур ошейника, уходящий под воротник пальто, и чувствовала, как страх смешивается с пьянящим, головокружительным ощущением власти — реальной, осязаемой, куда более настоящей, чем морозная ночь за стеклом.
У её подъезда он остановился, но двигатель не заглушил.
—Этот знак… для тебя. Чтобы ты помнила не обо мне, а о той, кем становишься, когда я рядом. Выбери, в каком мире ты хочешь проснуться. Госпожа.
Она вышла, не оглядываясь. Поднимаясь в лифте, чувствовала не тяжесть короны, а странную, почти невесомую лёгкость. Лёгкость человека, который наконец-то сбросил тяжёлое, не свое пальто и остался нагой — но зато собой.
Доминик сидел в машине, касаясь пальцами кожи ошейника, и чувствовал не унижение, а странное, горькое смирение. Он так же наконец-то нашёл её — свою истинную суть — и вручил на хранение Анне.
На следующий день она с маниакальным упорством пыталась вернуться в колею. Чертежи, звонки, отчёты — всё это было хлипким щитом, за которым Аня пряталась от хаоса в голове. Но щит трещал по швам.
В обед пришло сообщение. Всего одно. «Никакие сессии с психологом не заменят наших «брифингов». Скучаю. Всегда твой В.»
Слово «брифинги», заключённое в кавычки, и этот инициал — «В.» — стали кинжалом, точно вонзившимся в щель её защиты. Анна не ответила. Заперла телефон в ящик стола. Но игнорирование лишь сильнее разожгло тлеющий внутри огонь.
К вечеру её начало предавать собственное тело. Оно помнило то, что разум отчаянно пытался вытеснить. Аня ловила себя на том, что бессознательно проводит пальцами по шее, вспоминая его горячее дыхание. Запах кофе в офисе вызывал лёгкую, но назойливую волну возбуждения в низу живота — отголосок воскресного прикосновения.
Но главным напоминанием был ключ. Он лежал в её сумочке, и её пальцы то и дело нащупывали его, сжимая в комок.
К среде напряжение достигло пика. Вечером лёжа в постели в своей пустой, тёмной квартире, она ворочалась, не в силах найти покой. Под одеялом было душно, но сбросить его означало остаться наедине с ледяным одиночеством. И тогда воспоминания нахлынули — не как смутные картинки, а как полномасштабные сенсорные атаки, сметающие все преграды.
Анна зажмурилась, и перед ней возникло его лицо — не то, что было в кафе, а то, что она видела сверху, когда он стоял на коленях. Лицо, искажённое болью, экстазом и полной, безоговорочной покорностью. Она услышала его влажный, прерывистый шёпот: «Госпожа, прошу…»
Но на этот раз фантазия унесла её дальше. Гораздо дальше.
Она представила его не в «убежище», а в его же кабинете, за идеальным стеклянным столом. Доминик ведёт переговоры, его голос — ледяная сталь, его взгляд непроницаем. Но госпожа-то знает. Под строгим воротником дорогой рубашки притаилась тонкая полоска кожи. Её ошейник. Ключ от которого сейчас сжимает её рука, лежащая между тёплых бёдер.
Она представила, как он, не прерывая деловой беседы, расстёгивает брюки под столом. Как его пальцы, привыкшие отдавать приказы, теперь жёстко, безжалостно работают над его плотью, потому что Анна так повелела. Потому что раб не имеет права ослушаться. Потому что этот кожаный ошейник — не метафора, а самый что ни на есть физический закон, диктующий его телу её волю.