Рука Анны, будто чужая, скользнула вниз по животу. Она не сопротивлялась. Это было сильнее её. Пальцы нашли чувствительный узелок, но было ощущение, что это не её пальцы, а его язык — точный, влажный, знающий. В ушах стоял сдавленный, задыхающийся стон — тот, что он пытался подавить, говоря что-то важное своему партнёру по видеосвязи.
Анна представила, как Доминик кончает, уткнувшись лицом в холодный стол, в бессильной ярости от собственной покорности, в блаженном унижении от того, что она, даже не присутствуя рядом, довела его до этого одним лишь фактом своего существования.
— Винсент… — её собственный стон вырвался из груди, когда фантазия слилась с реальностью, и ей показалось, что его пик синхронен её собственному.
Оргазм накатил на Анну волной — стремительной, безжалостной, сметающей всё на своём пути.
Когда последние спазмы стихли, она лежала, раскинувшись на мокрой от пота простыне, и в тишине комнаты её собственное дыхание казалось чужим. Стыд попытался поднять голову, но его тут же затмило простое и пугающее осознание: Она — Госпожа.
Анеа повернулась на бок и увидела на прикроватной тумбочке ту самую карту Таиланда. «Помнишь тишину?»
Да, она помнила. Ту самую тишину. Ту, в которой не было ни мужа, ни дочери, ни её прошлой жизни. Была только она. И её раб. И ключ.
И она поняла, что проиграла не битву, а всю войну. Её плоть, её душа, её самое тёмное и самое правдивое «я» — всё это выбрало Винсента. Выбрало власть. Выбрало ту женщину, которой она была рядом с ним.
Осталось только решить, как жить с этой правдой. Завтра.
Она потянулась к телефону. Пальцы скользнули по холодному стеклу, и прежде чем разум успел возмутиться, сделала снимок. Не обнажённое тело, не вызывающую позу. Нечто гораздо более интимное.
На фото была её рука, расслабленно лежащая на смятой простыне. А в центре ладони, резко выделяясь на нежной коже, лежал тот самый ключ. Он был ещё влажным от её прикосновений.
Она отправила фото без подписи. Через три секунды телефон завибрировал. Он звонил.
Аня провела пальцем по экрану и поднесла аппарат к уху, не говоря ни слова.
Сначала — только тишина. Но не пустая. Густая, тяжёлая, наполненная звуком его дыхания. Оно было ровным, но с чуть слышным напряжением на каждом вдохе.
— Госпожа, — наконец произнёс Доминик, и его голос был низким, почти хриплым от сдерживаемых эмоций.
—Винсент, — её собственный голос прозвучал удивительно спокойно и холодно. — Ты видел моё сообщение?
—Да. Ключ.
—Он пахнет мной, — сказала Анна просто, наслаждаясь тем, как на том конце провода его дыхание на секунду сбилось. — Я думала о тебе. О том, что ты, возможно, делаешь прямо сейчас.
Она позволила паузе затянуться, давая Доминику прочувствовать каждую секунду этого молчания.
—Я… в кабинете, — ответил он, и в его голосе послышалась лёгкая, но отчётливая хрипота.
—Один?
—Да.
—Расстегни рубашку, — скомандовала Анна, и её голос приобрёл бархатные, опасные нотки. — Дотронься до ошейника. До того самого места, где моя кожа встречается с твоей.
Она услышала, как он резче вдохнул, потом — едва уловимый шелест ткани.
—Я дотронулся.
—Что ты чувствуешь?
—Напряжение. Тепло. Пульс. Твой пульс.
— Именно так, — прошептала она. — Он бьётся в тебе. Потому что несколько минут назад я кончила, глядя на этот ключ и представляя, как ты, сидя в своём идеальном кожаном кресле, трогаешь себя, потому что я так хочу. Потому что моё слово — закон для твоей плоти.
На той стороне послышался резкий, сдавленный вдох, почти стон.
—Госпожа… — его голос сорвался, в нём слышались и боль, и мольба, и что-то очень похожее на благодарность.
— Я не давала тебе разрешения, — отрезала Анна, и в её тоне снова зазвенела сталь. — Я лишь констатирую факт. Ты — мой. Твоя плоть, твоя покорность, твоя похоть. Всё это принадлежит мне. И сегодня вечером я взяла то, что моё по праву. Ты это чувствуешь, Винсент?
— Да, — его ответ был горячим, прерывистым выдохом, полным муки и обожания. — Я чувствую. Я всегда это чувствую.
—Хорошо. А теперь слушай меня очень внимательно. Ты не снимешь этот ошейник. Ни сегодня. Ни завтра. Ты будешь спать в нём. Ты будешь принимать душ, чувствуя его на своей коже. Ты будешь вести свои совещания, и каждый, кто смотрит на тебя, будет видеть только успешного Доминика, а ты будешь помнить, что под этой маской — моя метка. Пока я сама не приду и не сниму его с тебя.
Она сделала эффектную паузу.
—А утром, когда ты будешь в душе, и только тогда, ты получишь моё разрешение на разрядку. Понял меня?
— Да, госпожа, — голос Доминику был беззвучным шёпотом, полным смирения.