— И после этого, ты сядешь и напишешь мне. Не смс. Не письмо. Отчёт. Подробный. Я хочу знать всё. Что ты чувствовал в тот миг. О чём думал. Как звучало твоё дыхание. Как билось твоё сердце. Каждую. Деталь.
Анна позволила молчанию повиснуть, представляя, как её слова впитываются в него, становясь новой реальностью.
— И к этому отчёту, — продолжила она, растягивая слова, — ты приложишь фотографию. Твоей шеи. Я хочу видеть след.
На том конце провода его дыхание стало частым и глубоким, будто ему не хватало воздуха. Этот приказ, казалось, затронул в нём что-то более уязвимое и важное, чем просто сексуальное подчинение. Это было требование зафиксировать его капитуляцию. Сделать её осязаемой.
— Я… я сделаю всё, как вы сказали, — его голос дрожал, срывался, но в нём слышалась твёрдая решимость.
— Я не сомневаюсь, — произнесла она, и положила трубку.
Телефон упал на подушку. Аня закрыла глаза, снова чувствуя липкую влажность между бёдер и твёрдый, теплый металл в своей руке.
Она выстроила безупречную ловушку. Для него — мучительное ожидание и унизительный, сладостный отчёт. Для неё — власть, растянутая во времени и подтверждённая документально. Завтра утром он будет принадлежать ей ещё безраздельнее, чем сейчас.
Тишина
Первые лучи солнца, бесстрастные и острые, как лезвия, разрезали темноту в её спальне. Аня лежала без сна, сжимая в ладони ключ. Его металл впитал тепло её кожи и казался теперь живым, пульсирующим продолжением её воли.
Внезапно тишину разорвал пронзительный, чужой трезвон. Но не тот, что она ждала. Сердце ёкнуло, упав куда-то в пустоту. На экране — «Дима».
Предчувствие, острое и ледяное, сжало горло. Она поднесла трубку к уху.
—Ань… — его голос был сдавленным, хриплым и в нём слышалась паника. — Катя… Температура под сорок. Всю ночь бредила. Просила тебя. Можешь приехать?
Мир, выстроенный из власти, похоти и игры, рухнул в одно мгновение, сметённый простыми, страшными словами: «Температура под сорок. Просила тебя».
Всё — её триумф, её власть, её ночные фантазии — померкли, растворились в леденящем ужасе. Перед глазами встало бледное, испуганное лицо дочери.
— Я уже еду, — голос прозвучал с той стальной интонацией, что просыпается в человеке перед лицом настоящей беды.
Она наскоро написала на работу о больничном, не вдаваясь в подробности. Затем одним движением выключила телефон, отрезав себя от того мира, где её ждал отчёт раба. Теперь этот аппарат был просто куском пластика и стекла, мёртвым грузом на дне сумки. Анна выбежала из дома, не глядя на ту самую карту Таиланда, что лежала на тумбочке.
Следующие три дня слились в одну сплошную, изматывающую полудрёму у детской кровати. Мир сузился до размеров комнаты, до звуков тяжёлого дыхания Кати, до запаха лекарств и мокрого от пота белья. Анна измеряла температуру, поила тёплым травяным чаем, меняла компрессы. Существовали только она и её ребёнок. Дима находился где-то на периферии, тихий, растерянный, приносящий еду и молча поддерживающий взглядом.
Когда кризис миновал, и Катя, бледная, исхудавшая, но улыбающаяся, смогла выйти в гостиную, в доме воцарилась хрупкая, обманчивая идиллия. Дмитрий, словно пытаясь залатать трещины в их общей жизни, стал вспоминать смешные истории из прошлого. Он заворачивал дочь в огромный плед, как в кокон, и нёс её на диван смотреть мультики, каждый раз жестом приглашая Анну сесть рядом.
Она садилась. Тело её было здесь, но душа витала где-то далеко. Аня чувствовала тепло дочери, слышала её смех, видела руку Димы на спинке дивана. Это была идеальная картинка, но для неё она была сделана из тончайшего стекла. Она боялась пошевелиться, чтобы не разбить её. Боялась дышать, чтобы не вспомнить о том, что ждало в выключенном телефоне.
Перелом наступил неожиданно и буднично. Нужно было срочно подтвердить перевод за няню через приложение банка. Руки сами, движимые бытовой необходимостью, потянулись к сумке.
Анна достала свой телефон. Чёрный, холодный, безжизненный. Он лежал в её руке, как неразорвавшаяся бомба. Палец нажал на кнопку. Экран вспыхнул.
Секунда тишины. А потом — судорожная, неостанавливаемая вибрация. Телефон затрясся, как живой, выплёскивая на экран десятки уведомлений. Он кричал о тех днях, что она пыталась забыть.
Рабочие письма, вопросы от Димы… И потом — сплошная стена от «Винсента». Не Доминика. Именно Винсента.
Сообщения шли хронологически, как дневник нисходящего в отчаяние человека.
День 1.
«Я узнал, что Катя заболела. Надеюсь с ней всё хорошо. Я рядом.»
«Просто хочу знать,что вы справляетесь»