День 2.
«Анна.Пожалуйста, дай знак. Хоть один символ.»
«Я готов помочь, скажи что необходимо.»
«Я понимаю,что ты занята. Но тишина сводит с ума.»
День 3.
«Я проверял, в больницы не поступала. Значит, Катя дома. Это немного успокаивает.»
«Прости за вторжение. Не могу не искать тебя.»
День 4.
Сообщений не было.Только два пропущенных: утром и вечером.
День 5.
«Госпожа.Я не требую. Я умоляю. Ответь.»
День 6.
«Это наказание? Если да, то скажи. Я приму его. Любое. Но не молчание.»
Тон менялся.Исчезала осторожность, оставалась голая, неприкрытая боль.
«Я сижу в убежище. Жду.»
День 7. Сегодня.
Пропущенный звонок. И последнее сообщение, отправленное минуту назад, когда устройство вышло в сеть:
«Прошу. Приди.»
Никаких объяснений. Никаких упрёков. Только сломленная, обнажённая мольба, выстраданная за семь дней тишины. Это был вопль раба, лишённого воли, воздуха, смысла.
Аня сидела на краю кровати, сжимая в ладонях этот раскалённый кирпичик, и чувствовала, как по спине бегут мурашки.
В этот момент дверь в спальню приоткрылась.
—Ань, чай будешь? — спросил Дима, заглядывая внутрь. Его лицо было спокойным, уставшим, но в глазах светилась надежда на эту новую, хрупкую идиллию.
Она инстинктивно швырнула телефон под подушку, как преступник прячет орудие.
—Да… да, сейчас выйду, — выдавила Аня, надеясь, что голос не выдал панику.
Дима кивнул и закрыл дверь.
Анна осталась одна в тишине, которая больше не была таковой. Её разрывал на части беззвучный крик с того света — мира Винсента. Она закрыла глаза, пытаясь ухватиться за образ Кати.
Ей нужно было сейчас принять решение. Выйти на кухню, сесть за стол, выпить чай и сделать вид, что ничего не произошло. Или…
Её рука сама потянулась под подушку. Пальцы нашли гладкий стеклянный экран. Анна не читала сообщение снова, просто чувствовала его. Живое, пульсирующее пятно боли на её ладони.
«Прошу. Приди.»
Это был зов. И её тело, сущность, та самая Госпожа, которую она пыталась запереть, уже откликнулась на него.
Анна поднялась. Ноги были ватными. Она подошла к двери, приоткрыла её. Из кухни доносился спокойный голос Димы, они что-то напевали с Катей.
Аня сделала глубокий вдох. Потом резко развернулась, достала телефон и, почти не глядя, одним движением отправила единственно возможный в этой вселенной ответ:
«Жди.»
Не «приду», не «скоро». Просто — «Жди». Приказ. Обещание. Приговор.
И, не дав себе времени передумать, Анна вышла на кухню, к свету, к чаю, к семье, которую она только что предала.
Она почти не помнила, как собралась. Джинсы, свитер, волосы, собранные в небрежный пучок, — всё это происходило на автомате, пока её сознание пыталось заглушить два противоборствующих голоса.
—Мне нужно срочно в мастерскую, — слова прозвучали приглушённо, когда Анна приоткрыла дверь на кухню. — Форс-мажор с проектом.
Дмитрий обернулся,его лицо отражало лёгкое удивление, но не подозрение. Все эти дни, пока Катя болела, он держался с такой трогательной, обречённой стойкостью, что каждый его взгляд становился для Анны укором.
—Прямо сейчас? Хоть чай допей.
—Не могу. Всё под угрозой.
Она не стала ждать ответа, выскользнув за дверь с чувством, что оставляет за собой целую жизнь, которая, как карточный домик, вот-вот рухнет.
Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Аня прислонилась к косяку, не в силах сделать шаг. За спиной остался мир, где пахло чаем и детским кремом, где из гостиной доносился смех Кати и голос Димы, читающего ей сказку. Это была картина идеального вечера, в которой она больше не участвовала. Анна стала посторонней наблюдательницей в собственной жизни.
Её пальцы сжали телефон. Отправленное ообщение «Жди» горело на экране раскалённым клеймом. Пути назад не было.
Она почти бежала по ночной улице, не замечая ни промозглого ветра, ни прохожих. В такси, глядя на мелькающие огни, наконец осталась наедине с хаосом в своей голове.
И он начал наводить порядок. Жестокий и неумолимый.
Перед ней всплыл его голос из того последнего звонка. Хриплый, срывающийся от сдерживаемых эмоций.
«Я не давала тебе разрешения... Ты — мой. Твоя плоть, твоя покорность, твоя похоть. Всё это принадлежит мне».
Внутри закипала ярость и леденящее, трезвое понимание. Анна не просто наказала. Она уничтожила Доминика своим молчанием. Своим страхом. Своей нерешительностью.
Машина неслась по ночным улицам Москвы, разрезая сырую пелену дождя. Аня прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь остудить жар, разливавшийся по телу. В пальцах она сжимала телефон, большой палец нервно проводил по экрану. Не для того, чтобы перечитывать те отчаянные сообщения за неделю — их горький привкус она уже выучила наизусть. Нет, она искала единственное. Тот самый отчёт.