Доминик выполнил её приказ, пройдя при этом через ад, который она ему устроила — сначала своим приказом, а потом недельным садистским молчанием.
Анна пошла дальше пешком. Ноги были ватными, но она заставляла их двигаться, шаг за шагом. Ей нужно было это время. Эта дорога. Чтобы прийти в себя. Чтобы понять, что она скажет ему, когда увидит.
Дверь в пентхаус была не заперта. Она вошла без стука.
Доминик стоял у окна, спиной к ней. Неподвижный, но не расслабленный. Каждый мускул его спины был напряжён, будто в ожидании удара или приговора.
Он услышал её шаги и медленно, очень медленно обернулся. Их взгляды встретились. Никаких вопросов. Никаких объяснений. В воздухе трещало напряжение семи дней разлуки, недосказанности и той боли, что она сейчас, наконец, увидела в его глазах.
Именно в этот момент, глядя в его бездонные глаза, Анна задала тот вопрос, который стал началом конца их старой игры и началом новой, гораздо более опасной.
Катарсис
ГЛАВА. КАТАРСИС
Доминик стоял у панорамного окна, спиной к ней. Каждый мускул его спины был напряжён до дрожи. Когда он, наконец, обернулся, в его глазах стояла буря, сдержанная лишь титаническим усилием воли. Тишина между ними была густой, липкой, взрывоопасной.
— Зачем ты позвал меня сюда, Доминик? — её голос прозвучал хрипло, сорвавшись на полуслове.
Он не ответил сразу. Прошёл на кухню с таким видом, будто каждое движение даётся ему ценой невероятных усилий. Налил два стакана воды, поставил один перед ней.
—Я ждал. Здесь, — он отпил глоток, его взгляд, тёмный и бездонный, пригвоздил её к месту. — Потому что «убежище» — для игр. А мне кажется, нам надо поговорить всерьёз.
Они сели. Бархат дивана казался колючим. Она была на взводе, он — на грани срыва.
— Спасибо, что приехала, — Доминик произнёс это как констатацию факта, выстраданного за дни молчания. — После твоего «жди»... я позволил себе надеяться. Что-то изменилось?
Аня сделала глоток ледяной воды, пытаясь потушить пожар внутри.
—Всё сложно. Катя... она только пошла на поправку. Дима... — её голос дрогнул, и она замолчала, не в силах выговорить ложь.
—Я понимаю, — его кивок был резким. — Но я спрашиваю не о них. Я спрашиваю о тебе. Ты выглядишь так, будто неделю шла по битому стеклу.
— А КАК Я ДОЛЖНА ВЫГЛЯДЕТЬ? — терпение Анны лопнуло. — Я разрываюсь на части! Только я решила быть собой, быть с тобой — и тут же заболевает моя дочь! Это знак? Наказание? Я плохая мать, я плохая жена, я...
—Ты не плохая жена, — он перебил её, и его голос прозвучал с невероятной, режущей твёрдостью.
— Ты — жена не тому мужчине. И это не делает тебя плохой матерью. Это делает тебя живым, запутавшимся, страдающим человеком, который боится сделать шаг!
Доминик сделал паузу, давая Анне прочувствовать каждый слог.
—Ты говорила с ним за эти дни? Хоть слово? Не обо мне. О СЕБЕ. О том, что тебе ТЕСНО? Что ты ПОДАВЛЕНА? Что задыхаешься в этой роли, которую сама для себя придумала?
Она закрыла глаза, будто от физической боли.
—Кате болела, было не до разговоров... Да и что я могла сказать? — её голос сорвался на горький, истеричный смешок. — «Извини, милый, я полюбила другого»? Или, может, «Знаешь, дорогой, мне нужно уйти, потому что я больше не та женщина, на которой ты женился... теперь у меня есть РАБ, и он носит мой ошейник и ползает по моему приказу на коленях»? Ты думаешь, так всем сразу станет легче? Диме? Кате? МНЕ?
Анна выпалила это, специально выбирая самые жёсткие, самые унизительные слова, пытаясь ранить его, оттолкнуть, защититься от его правды.
— НЕТ! — его голос грохнул, как удар молота по наковальне, заставляя её вздрогнуть. — Это будет АД. Но это будет ЧЕСТНЫЙ ад! А тот, в котором ты живёшь сейчас — это чистилище без надежды на выход! Ты сама это сказала: «Госпожа и раб»! Это твоя суть и твоя потребность! А ты что делаешь? Ты даёшь ЕМУ надежду, Анна! Каждым своим взглядом, каждой фальшивой улыбкой! И это — самая жестокая, самая изощрённая пытка, которую только можно придумать!
Его слова, точные и безжалостные, как скальпель, повисли в воздухе. Анна молчала, сжимая стакан так, что костяшки пальцев побелели.
—Ты думаешь, я не знаю? — её голос сорвался на шёпот, полный слёз и ярости. — Я знаю! Но я не могу! Каждый раз, когда я собираюсь с духом, я вижу Катины, Димины глаза...