И тут его собственное, копившееся неделями терпение, достигло предела. То, что сдерживало — железная воля, вышколенные манеры, — рухнуло. Сквозь трещины прорвалась не ярость, а горечь — горькая, как полынь, и бесконечно выстраданная.
—А МОИ ГЛАЗА ТЫ ВИДИШЬ, АННА? — Доминик спросил так тихо, что ей пришлось замереть, чтобы расслышать. Но в этой тишине каждый звук был отчётливым, будто вырезанным из плоти.
— Ты видишь, что я тоже ЗДЕСЬ? Не как тень! Не как раб, ожидающий милости!
А как ЧЕЛОВЕК! Который отдал тебе ВСЁ!
Сознательно! Добровольно! Каждый шаг, который я сделал за эти месяцы, был попыткой... не купить тебя, а ОСВОБОДИТЬ! Меня штормило, я ломал тебя и ломался сам, я совершал ошибки, я был эгоистичным ублюдком! Я не святой! Я освобождал тебя для СЕБЯ! Потому что я не могу без тебя дышать!
Он встал и сделал шаг к ней, и в его глазах горел такой глубокой, неподдельной боли огонь, что у неё перехватило дыхание.
—Я ЛОМАЛ СЕБЯ, Анна! Свои амбиции! Свою маниакальную потребность всё контролировать! Я учился МОЛЧАТЬ, когда хотелось орать! ЖДАТЬ, когда каждый инстинкт требовал действовать! Я отдал тебе свою жизнь, как пустой чек, и я не жалею об этом НИ НА СЕКУНДУ! Но я не отдавал её для того, чтобы стать твоим вечным ЗАЛОЖНИКОМ! Ты сделала меня пленником своей нерешительности!
Х И это — единственная жестокость, которую я не готов терпеть. Потому что она убивает нас обоих.
Его исповедь, обнажённая и беспощадная, висела в воздухе. Это был крик души человека, дошедшего до края.
— Я ПРЕДЛАГАЮ ТЕБЕ ПРЕКРАТИТЬ ВРАТЬ! — он кричал, его спокойствие было растерзано в клочья. — СЕБЕ! МНЕ! ЕМУ! ВЫБЕРИ ЧТО-ТО ОДНО! Останься с ним и выбрось меня из головы навсегда! Или уйди от него и будь со мной! Но хватит этого АДА! Хватит этой неопределённости! Я не вынесу ещё одного такого дня, когда ты идёшь с ним в зоопарк, как счастливая семья, а я сижу и жду твоего звонка, как цепной пёс!
— Ты думаешь, это легко? — прошипела она, её собственный гнев, как лава, поднимался изнутри, подпитываясь его отчаянием. — Ты думаешь, я наслаждаюсь этим? Я разрываюсь на части! Я разрушаю жизнь человеку, который НИЧЕГО плохого мне не сделал! Я травмирую своего ребёнка! И всё ради чего? Ради тебя? Ради этих встреч в кафе или на квартире? Ради того, чтобы быть твоей ТАЙНОЙ ГОСПОЖЕЙ, которая прячет свой хлыст в шкафу, как постыдный, грязный грех?!
— Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ТВОЕЙ ТАЙНОЙ! — Доминик взревел так, что стекла в рамах задрожали. — Я хочу быть твоим мужчиной! ЕДИНСТВЕННЫМ! Я отдал тебе всю свою власть! Все свои деньги! Всё своё время! Я стал для тебя тенью! А ты... ты до сих пор смотришь на меня как на проблему! Как на ошибку, которую нужно решить!
Доминик тяжело дышал, смотря на неё горящими, лихорадочными глазами.
—Ты хочешь, чтобы я был слабым? Чтобы я плакал? Умолял?
ХОРОШО! Я УМОЛЯЮ!
Я умоляю тебя ЗАКОНЧИТЬ ЭТО! РЕШИТЬ!
Я больше не могу играть по твоим правилам, Анна! Они сводят меня с ума!
Она увидела его настоящего. Не идеального слугу. Не всемогущего титана. А израненного, отчаявшегося, доведённого до животного состояния мужчину. И в этот момент в ней что-то перещелкнуло. Его боль и крик, его унизительная мольба — всё это стало последней каплей. Весь её гнев, вся ярость, вся накопленная вина и боль нашли, наконец, точку приложения.
Не на себя.
Не на Дмитрия.
На него.
Анна сделала шаг вперёд, и в её глазах вспыхнул холодный, нечеловеческий огонь. Он замер, увидев в её взгляде ту самую, забытую власть. Не ту, что была игрой, а ту, что рождалась из самой глубины отчаяния и ярости.
— Хорошо! Ты хочешь правды? Нашей правды?
Ты втянул меня в это.
Ты разбудил во мне эту... эту тварь.
Ты сделал меня своей Госпожой. А потом... потом ты ОТПУСКАЛ меня к нему! К НЕМУ, Доминик! КАЖДЫЙ РАЗ!
Анна говорила теперь медленно, впиваясь в него взглядом, и каждое слово было отточенным лезвием.
—Я приходила к нему после наших игр. После того, как ты стоял на коленях и целовал мои ноги. После того, как твои губы касались моей кожи... Он обнимал меня, он ласкал, он говорил о любви... а я чувствовала только ПУСТОТУ. И ВИНУ. Такую удушающую, такую мерзкую...
Но я не отталкивала его! Я позволяла ему прикасаться к себе, а сама думала о тебе!
Я сидела в душе по два часа, скребя кожу до красноты, пытаясь смыть с себя это ПРЕДАТЕЛЬСТВО!
Я предавала его с тобой, а тебя — с ним!
Анна провела рукой по своему горлу, будто сдирая с себя невидимую плёнку лжи.
—А потом... потом ты надел этот ошейник. Ты отдал мне ключ. Ты вручил мне свою свободу на блюдечке. И теперь ты стоишь здесь и жалуешься, что тебе БОЛЬНО?
Меня РЕЖЕТ ПОПОЛАМ! Каждый день! И если ты, со всей своей вывернутой наизнанку логикой, понимаешь только один язык — язык боли и унижения... — она сделала последний шаг, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга, — ...что ж, я научилась на нём говорить. С тобой.