Когда Виншу вернулся с двумя тарелками омлета, она всё ещё сидела в той же позе.
—Я не могу, — прошептала Аня, глядя на еду без интереса.
—Не можешь или не хочешь? — спросил он мягко, ставя тарелку перед ней. — Это — топливо. Тебе предстоит трудный день. Тебе нужны силы. Хотя бы немного.
Доминик сел напротив, и они ели молча. Еда была простой, безвкусной на фоне их внутренней бури, но он методично опустошал свою тарелку, показывая пример. Дисциплина. Даже здесь. Особенно здесь.
Он отпил глоток воды и посмотрел на неё.
—Второй шаг, — сказал Доминик. — Терапия. Для нас обоих. Я уже нашёл специалиста. Марина Игоревна. Она работает со сложными межличностными динамиками. Говорят, она помогает... выстроить коммуникацию. Даже в таких... нетрадиционных парадигмах, как наша.
Он говорил это без тени иронии, абсолютно серьёзно. Как о стратегическом партнёре для бизнеса.
—Мы пойдём вместе? — спросила Анна, наконец отодвинув тарелку.
— На первом сеансе — да. Чтобы обозначить общее поле проблемы. Потом, возможно, отдельно. Но это необходимо. Чтобы научиться... управлять нашей связью. Не дать ей сжечь нас снова. Чтобы я мог быть для тебя опорой, а не триггером. А ты... — он посмотрел на неё прямо, — чтобы ты могла быть Госпожой, не уничтожая ни себя, ни меня.
Он смотрел на неё, и в его глазах она видела не страх, а уважение к той силе, что в ней таилась, и ответственность перед ней. Доминик видел в ней не проблему, а сложный, мощный механизм, к которому нужно найти инструкцию.
Аня глубоко вздохнула. Мысль о терапии, о необходимости выворачивать свою «уродливую», по её мнению, натуру перед посторонним человеком, пугала. Но пугала меньше, чем перспектива нового срыва.
—Хорошо, — согласилась она. — Договорились.
— Потом, — Доминик отодвинул свою тарелку и сложил руки на столе, — мы начинаем строить. Первое — твоя квартира. Не убежище. Не моя территория. Твоё личное, неприкосновенное пространство. Ты выберёшь её сама. Я обеспечу всё. Ты сможешь там приходить в себя. Дышать. Быть одной, когда захочешь. Забирать Катю. Без чувства, что ты у кого-то в гостях.
Это было право на одиночество. Право на территорию, свободную от его влияния и её прошлой жизни.
— А дети? — это был самый больной вопрос. Гвоздь, на котором держалась её старая жизнь.
— Катя — наш приоритет номер один, — его голос стал твёрже,— Мы найдём самого лучшего детского психолога. Не для того, чтобы её «обработать». Чтобы помочь ей пережить этот переход с минимальными потерями. И мы поговорим с Дмитрием. Вместе или отдельно — как ты решишь. Но поговорим честно. Предложим ему все условия, чтобы его жизнь и жизнь Кати остались стабильными, безопасными и достойными.
Доминик говорил о стабильности, безопасности и достоинстве. Это был язык, который её измученная совесть, несмотря на всё, могла принять.
Анна сидела, обхватив себя за плечи, и слушала. И сквозь толщу страха и вины пробивалось новое, незнакомое чувство — надежда. На человека, который взял на себя смелость этот план предложить и силу его реализовать.
— Я не знаю, смогу ли я... сказать ему, — призналась она, глядя в окно на серое небо. — Смотреть ему в глаза...
— Ты сможешь, — Доминик сказал это как констатацию факта, в который он верил больше, чем она сама. — Когда придёт время. Я буду рядом, если захочешь. Как стена, о которую можно опереться, когда земля уходит из-под ног.
Он закончил. План был изложен. Мост прочерчен от одного берега её жизни к другому. Теперь всё зависело от её первого шага.
Анна глубоко вздохнула, подняла голову и посмотрела на него. В её глазах больше не было слёз. Была решимость. Хрупкая, как первый лёд, но настоящая.
— Хорошо, — повторила она, и это слово прозвучало уже не как капитуляция, а как команда к началу операции. — Начнём с терапевта.
После завтрака тягостная тишина снова сгустилась между ними. Доминик убрал грязную посуду, движения его были замедленными, механическими. Тень от былой мощи лишь подчеркивала его нынешнюю хрупкость. Анна видела, как его веки предательски смыкаются на секунду, когда он думал, что она не смотрит. Виншу держался из последних сил, и причина была ясна — страх. Страх, что если он ослабит хватку, уснет, Анна исчезнет, растворится в своем чувстве вины и снова закроется в той клетке, из которой они только что выбрались.
Он стоял у раковины, опираясь руками о столешницу, и его спина в белых бинтах была безмолвным укором и воплем о помощи одновременно.
Анна наблюдала за ним, и сквозь усталость и опустошенность в ней шевельнулось что-то древнее, инстинктивное. Ему нужен был сон. Ей — уверенность. И был только один язык, на котором они могли решить обе эти проблемы разом.