Она медленно поднялась с дивана. Её движение заставило его обернуться. В его взгляде — вопрос и остатки тревоги.
— Винсент, — произнесла Анна. Голос был тихим, но в нем уже не было надлома. В нем появилась знакомая, властная нота, от которой по его коже пробежала волна долгожданного облегчения. — Подойди ко мне.
Он повиновался немедленно, остановившись в двух шагах, склонив голову в привычной, выученной позе ожидания. Но теперь в этой позе была не только покорность, но и надежда.
— Ты не спал всю ночь, — констатировала она, её взгляд скользнул по его осунувшемуся лицу. — Ты на пределе. Ты боишься уснуть.
Он не стал лгать. Молчание было ответом.
— Ты боишься, что я уйду? — Анна сделала шаг вперед, сокращая дистанцию.
— Да, Госпожа, — выдохнул он.
— Глупец, — в её голосе прозвучала не ярость, а странная, почти нежная твердость. — Я дала слово. И я не собираюсь его нарушать. Но твой страх понятен. Значит, тебе нужно напоминание. Зримое, осязаемое доказательство того, что ты — мой.
Её рука потянулась к его шее, к тому самому ошейнику, что все еще обнимал его горло. Пальцы Анны коснулись кожи рядом с пряжкой, почувствовали горячий, учащенный пульс.
— Эта ночь... она была кошмаром, — прошептала она, — Ад, который мы прошли вместе. И теперь нам обоим нужен покой. Но твой покой начинается с моего приказа. Понял меня?
— Да, Госпожа.
— Хорошо. Сейчас будет короткая сессия. Её цель — не боль. Её цель — порядок. Ты устал. Ты нуждаешься в сне. Моя воля — чтобы ты уснул. И чтобы ты уснул здесь, у моих ног, зная, что твоя Госпожа бдит и никуда не уйдет. Это твоя задача. Принять дар сна, который я тебе дарую. Принять его как послушание.
Это была изощренная, идеальная для них обоих формула. Доминик получал разрешение на слабость через акт подчинения. Она — подтверждение своей власти через акт дарования покоя.
— Ложись. Здесь, на ковер. На бок, чтобы не давить на спину.
Он опустился перед ней на колени, а затем медленно, бережно, лег на указанное место, подобно огромному, уставшему зверю. Его глаза, полные немого вопроса, не отрывались от её лица.
Анна села в кресло рядом, её ноги оказались рядом с его головой. Она не смотрела на него, её взгляд был устремлен в окно, но вся её сущность была сосредоточена на нем.
— Закрой глаза, Винсент, — скомандовала она мягко, но не допуская возражений.
Он повиновался. Его веки сомкнулись. Напряжение всё ещё не отпускало его тело.
— Ты слышишь мое дыхание? — спросила Анна тихо.
—Да, Госпожа.
—Ты чувствуешь, что я здесь?
—Да.
—Этот ошейник на твоей шее... он — мой знак. Мое обещание. Пока он на тебе, ты под моей защитой. Ты в безопасности. Ты — мой. И я никуда не уйду, пока мое имущество нуждается в отдыхе. Твоя единственная задача сейчас — спать. Это приказ.
Она произнесла эти слова с такой нежной, непререкаемой уверенностью, что его тело наконец-то дрогнуло и начало расслабляться. Это был гипноз, основанный на их общей парадоксальной правде. Его свобода была в его рабстве. Её сила — в её ответственности.
Анна сидела неподвижно, как страж. Минуты текли. Его дыхание становилось все глубже, ровнее. Мышцы лица расслабились, разгладились морщины напряжения. Он спал. Глубоким, исцеляющим сном, который так отчаянно нуждался.
И вот тогда, глядя на него спящего, Анну накрыло новой, оглушительной волной чувств. Но на этот раз это не была ярость, не стыд и не страх.
Перед ней лежал не титан и не раб. Лежал человек. Невероятно сильный и до жути уязвимый. Человек, который отдал ей всё — свою волю, свои тайны, своё тело, свою боль. И всего несколько часов назад она, рыдая, призналась ему в любви. Призналась, сама того до конца не понимая.
И сейчас, в тишине, глядя на его беззащитное лицо, на следы её жестокости на его спине, она поняла. Поняла, что её власть над ним и её любовь к нему — это не две разные вещи. Это две стороны одной медали. Страшной, тяжелой, опасной и бесконечно ценной.
Она любила его. Не вопреки их динамике, а из-за неё. Любила ту абсолютную, пугающую правду, что жила между ними. Любила его силу, которая позволяла ему так безоговорочно подчиняться. Любила его слабость, которую он доверял только ей.
Её пальцы сами потянулись к ключу, лежавшему у неё в кармане. Анна сжала его. Холодный металл был символом всей этой чудовищной и прекрасной конструкции под названием «они».
Доминик спал. Она была его Госпожой. И впервые это осознание не распирало её от гордости, а наполняло тихой, бездонной серьезностью. Она несла ответственность за этого человека. За его покой, за его боль, за его душу.