Сомнения
Он не уснул. Сон был роскошью, на которую у него не оставалось ни прав, ни внутренних ресурсов. Тело изнывало от усталости и боли, веки наливались свинцом, но мозг отказывался отключаться, продолжая гонять по кругу обрывки фраз, образы её боли и чёткие, холодные строчки плана.
«План Мост». Вчера это были лишь намётки, эскиз, рождённый в огне их конфликта. Теперь это был единственный вектор, закон, по которому отныне должна была выстраиваться их реальность. Каждое слово, каждый шаг требовали просчёта. Малейшая ошибка — и хрупкая надежда, которую он с таким трудом разглядел в её глазах, рассыплется в прах.
Доминик осторожно поднялся с кровати, стараясь не потревожить её сон, накинул халат и вышел в гостиную. За окном царила густая, предрассветная тьма. Он сел в кресло, взял телефон и набрал Артёма. Тот ответил после первого гудка— его помощник, казалось, никогда не спал.
—Говори, — голос прозвучал хрипло и устало.
—Всё в движении, — доложил Артём без предисловий. — Квартира на Цветном бульваре, как вы и просили. Чистая, нейтральная, без намёка на роскошь. Готовность к заселению — послезавтра. Есть ещё хорошие варианты. Юрист Соколова уже получил все документы. По Дмитрию Сергеевичу: предложение из филиала в Санкт-Петербурге оформлено и направлено. Зарплата на сорок процентов выше текущей. Позиция — ведущий специалист по логистике. Няня для Кати ждёт вашего решения.
Доминик слушал, закрыв глаза, мысленно вычёркивая пункты. Квартира. Работа для мужа в другом городе. Няня. Он создавал инфраструктуру для её побега, для её новой жизни. Каждый пункт был кирпичом в мосту, который должен был вывести её из прошлого. К нему.
—Хорошо, — коротко бросил он. — По няне — дай зелёный свет пока на полгода. И скинь мне варианты по детским психологам. Я выберу, чтобы не пугать Анну.
—Понял. Будет сделано.
Доминик положил трубку и снова остался в тишине. План обретал плоть, но тяжесть в груди не уходила. Он чувствовал себя инженером, пытающимся рассчитать траекторию падения звезды. Всё было правильно, логично, выверено. Но звезда была живой, раненой и непредсказуемой.
Вернувшись в спальню, он снова улёгся рядом, стараясь дышать ровно, и лишь под утро, когда за окном посветлело, короткий, тревожный сон наконец сморил его.
Первым ощущением, пробивающимся сквозь сон, был запах. Не городской смог, пропитавший её старую жизнь, а горьковатый, чистый аромат прогоревших в камине дров и хвои, занесённой с зимнего воздуха. Анна открыла глаза. Комната была погружена в серый, молочный свет раннего утра, ещё не солнца, а его предвестия. Она медленно повернула голову на подушке.
Он спал. Доминик. Повернувшись к ней лицом, всклокоченный, с разгладившимися морщинами у глаз. Без своей дневной, отточенной маски он выглядел не просто молодым — он выглядел юным. И от этого его классическая, почти слишком правильная красота становилась уязвимой и оттого ещё более пугающей. На бледной коже его шеи алела чёткая, тёмно-багровая полоса — след ошейника, её власть, их общая боль, вписанная в плоть.
Аня смотрела на него, и внутри всё медленно и неумолимо сжималось в ледяной ком. Не страх, не паника — тихий, тотальный ужас осознания. Ей через несколько дней исполняется сорок. Она — мать двоих детей, стоящая на руинах брака. Он — из другого измерения: молодой, обладающий таким состоянием, которое ей даже представить было трудно, владелец империи. Что он, чёрт возьми, в ней нашёл? Мимолётную странность? Экзотику? Что она, в свои грядущие сорок, может дать ему, кроме проблем и груза прошлого, который она тащила за собой, как каторжник — ядро?
Доминик пошевелился во сне, его дыхание изменило ритм. Длинные ресницы дрогнули, и он открыл глаза. Взгляд был мутным, не сфокусированным, затем прояснился и нашёл её. И он сразу увидел — не сонную негу, а широко раскрытые, тёмные глаза, полные немого смятения.
—Что? — его голос был низким с хрипотцой ото сна, обрывком того бархатного баса, что рубил на совещаниях.
Анна не смогла вымолвить ни слова, лишь чуть заметно покачала головой, и её взгляд, предательски, скользнул вниз, по его шее, к тому алому знаку.
Он понял. Мгновенно. Его веки прикрылись. Длинный, усталый выдох вырвался из груди. Тень — не гнева, а глубокой, знакомой боли — скользнула по его чертам. Доминик решил, что она снова отступает. Что её демоны, её сомнения сильнее их ночи.
—Анна,— начал он, не открывая глаз, и в его голосе послышалась та самая, горькая усталость, что бывала у него после проваленных переговоров,
—Если всё что было вчера...дай нам шанс...
—Мне сорок в следующую среду.
Она выдохнула это резко, перебив его, выбросила слова, как обвинение, брошенное в лицо. Её голос дрогнул на последнем слоге.
—А тебе нет и тридцати пяти. Я не понимаю… что ты здесь делаешь. Зачем ты тащишь в своё… в своё безупречное существование развалину, у которой за плечами… многолетний брак, дети, усталость, въевшаяся в кости?