Он не перебил её. Не стал спорить. Его глаза открылись. Но в них не было возражения или досады. Был странный, бездонный покой, который она не могла расшифровать. Доминик не произнёс ни слова.
Вместо ответа, приподнявшись на локте, он наклонился и губами, тёплыми и мягкими, коснулся её век, заставляя её закрыть глаза. Поцелуй был таким лёгким, что это было скорее дуновение. Потом — её лба, где засели тревожные мысли. Её сжатых, беззвучно дрожащих губ. Он целовал её шею, и его губы скользили ниже, к хрупким ключицам, к трепетной, тонкой коже в ложбинке между грудей. Никакой спешки, только это невыносимо нежное, настойчивое исследование.
Доминик откинул одеяло. Воздух коснулся её кожи, и Анна вздрогнула. Его ладони, тёплые, с шершавыми участками на подушечках пальцев, легли на её бёдра. Он не ускорялся, изучал её тело как бесценный манускрипт, с благоговением, которого она никогда от него не видела даже в самые жаркие их игры. Его поцелуи опускались ниже, к плоскому животу, к впадине пупка, к той мягкой части низа живота, что всегда была её самым уязвимым местом. Она лежала, парализованная, не в силах пошевелиться, захлёстываемая волной стыда, смешанного с пьянящим ощущением этой странной, почти священной ласки.
И тогда его язык, влажный и точный, коснулся самого сокровенного места. Анна резко ахнула, её тело выгнулось дугой, совершенно независимо от её воли. Это не было просто сексом, предварительной лаской. Это было безмолвное, выжженное на её нервах доказательство. Каждым движением, каждым круговым, неумолимым касанием он говорил ей, кричал без единого звука: «Вот что ты для меня. Вот что ты мне даёшь. Твоя сила надо мной — вот здесь, в этой моей готовности опуститься на колени и пить тебя, как из источника. В этой власти заставить меня забыть обо всём, кроме твоего вкуса».
Он довёл её до края медленно, почти жестоко, растягивая каждую секунду, мастерски управляя её телом, заставляя забыть о возрасте, о деньгах, о социальных статусах, обо всём, что не было вот этим — влажным жаром, судорожным сжатием пальцев на простыне и нарастающим, всесокрушающим гулом в ушах.
Доминик поднялся над ней, его лицо было серьёзным, почти строгим. Глаза, казалось, почернели от возбуждения, но в их глубине читалось нечто иное — полное, безоговорочное смирение.
—Госпожа, — его голос был прерывистым, хриплым от страсти и напряжения. — Прошу… прошу разрешения.
Доминик. Владелец «Квартала». Просил её. Как Винсент. Как раб. После того как только что подарил ей одну из самых самоотверженных и оглушительных ласк в её жизни. Этот чудовищный контраст обжёг её и без того оголённые, перезаряженные нервы.
И в этот миг её страх исчез. Испарился, как утренний туман под солнцем. Осталась только ясность. Хрустальная, холодная и абсолютная. Власть. И странная, пронзительная нежность, сжимавшая ей горло.
Анна посмотрела на него — на этого могущественного, прекрасного мужчину, умоляющего её о милости, о возможности найти своё собственное наслаждение. И её губы тронула едва заметная, почти невесомая улыбка.
—Нет,— тихо, но чётко сказала она.
Доминик замер, на его лице отразилось шокированное, почти паническое непонимание. Он принял это за отказ.
—Я приказываю тебе не просить, — продолжила она, и каждый слог был отлит из стали. — Я приказываю тебе взять то, что ты хочешь. Что мы хотим. Возьми меня. Сейчас. Как мужчина. Как мой мужчина.
Её приказ стал высшей формой доверия. Разрешением быть для неё не только слугой, но и любовником, партнёром, тем, кто может вести. Её мужчиной.
Его глаза вспыхнули ослепительным, диким огнём. Весь контроль, всё напряжение растворились в этом взгляде. Доминик больше не сдерживался. Его движение было единым, мощным, уверенным. Он вошёл в неё с тем самым отчаянным, почти болезненным облегчением, с которым тонущий хватается за соломинку и вдруг понимает, что это — прочный, надёжный ствол, способный выдержать его вес.
Он вёл, задавал ритм, глубокий и неумолимый. Но каждый его толчок был отголоском её воли. Анна, отдавшая контроль, не ощущала себя его потерявшей. Она чувствовала, как её доверие к нему, к его знанию её тела, превращалось в новую, доселе невиданную форму близости.
И тогда это случилось. Волна, начавшаяся в глубине её живота, встретилась с его собственным, долго сдерживаемым напряжением. Не по очереди, как бывало раньше, когда он ждал её знака, её разрешения на собственную кульминацию. А одновременно. Её крик, тихий и надрывный, смешался с его низким, сдавленным стоном, вырвавшимся из самой грудной клетки. Это было землетрясение, стиравшее на мгновение все границы — между телом и духом, между Госпожой и рабом, между дающим и принимающим. В этот миг он был просто мужчиной, а она — женщиной, и ничего больше не имело значения.