—Ты права, — его собственный голос прозвучал хрипло, выжженно. — Идём в ванную. Аптечка там.
Они стояли в теплом свете комнаты, в безжалостной прохладе. Он, обнажённый, опёрся ладонями о холодную столешницу раковины, склонив голову, глядя вперёд, на своё бледное, уставшее отражение в зеркале. Она, утонув в его широком халате, с сосредоточенным, отрешённым лицом, раскладывала на разостланном полотенце рулоны стерильных бинтов, флакон с антисептиком, упаковки с марлевыми салфетками.
Когда пропитанная холодным, пахнущим химической чистотой хлоргексидином вата коснулась самой глубокой, разодранной ссадины, он резко, со свистом, втянул воздух между сжатыми зубами, и все мышцы его спины, плеч, даже шеи, окаменели в одном сплошном, болезненном спазме.
—Держись, — тихо, но неоспоримо скомандовала Анна, и её пальцы, несмотря на лёгкую, едва заметную дрожь кончиков, двигались точно, быстро, без единого лишнего движения.
Она работала в гробовой тишине, нарушаемой лишь шипением её собственного ровного дыхания и его сдавленными, прерывистыми вдохами. Анна промокала раны, аккуратно, щедрым слоем накладывала охлаждающую мазь, приклеивала чистые, белые повязки, которые ярким пятном выделялись на фоне его загорелой кожи. Каждое её прикосновение, даже причинявшее острую, мимолётную боль, было наполнено странной, суровой нежностью.
Когда она закончила, его спина была аккуратно забинтована, белые полосы лейкопластыря и марли легли поверх алых полос, словно новая, защитная кожа. Он выпрямился, преодолевая одеревенение в мышцах, и их взгляды встретились в зеркале. Она стояла за его спиной, её руки лежали на его плечах — как владельца на собственности, и как капитана на плечах своего самого надёжного офицера перед решающей атакой. Её лицо было усталым, под глазами залегли тени, но оно было спокойным и абсолютно решительным.
—Готов? — спросила Анна, глядя на его отражение.
Доминик кивнул, не отводя от неё глаз.
—Да, Госпожа.
Разрыв
Машина мчалась по заснеженному шоссе, возвращая их из хвойного уединения в каменные объятия Москвы. За окном мелькали огни, и с каждым километром напряжение в салоне нарастало, но теперь это было иное напряжение — не от невысказанного, а от предстоящих битв.
Доминик, одной рукой на руле, другой листал календарь на своем планшете. Его лицо было сосредоточенным, взгляд — острым. Бизнес не прощал слабостей, и несколько дней его фактического отсутствия не прошли даром.
—Сегодня ад, — тихо констатировал он, больше для себя, чем для неё. — Три совещания, которые нельзя перенести. Подписание контракта с сингапурцами в четырнадцать ноль-ноль.
Он говорил не для того, чтобы пожаловаться. Доминик рисовал ей карту их обстоятельств.
—Артём встретит тебя в кафе на Патриарших в полдень. После психолога. У него уже есть подборка объектов и все документы для открытия твоего счёта. Ты будешь главным арбитром по недвижимости. Выбирай то, что понравится именно тебе. — Он сделал небольшую паузу. — Потом обед. Ты должна поесть, Анна. Это не обсуждается.
Его тон был деловым, но забота сквозила в каждой детали. Он не просто скидывал с себя проблемы, он выстраивал для неё систему поддержки.
—В пять тридцать— встреча Кати из школы. Но до этого… — он на секунду замолчал, — …тебе нужно поговорить с Дмитрием. Я забронировал столик в кафе в двух кварталах от гимназии. Думаю, терапевт посоветует Вам вместе рассказать Кате. Поэтому встреча неизбежна, тебе осталось только назначить время.
Он произнёс это ровно, но его пальцы чуть сильнее сжали руль. Это был самый опасный участок их «Плана Мост». Первый прямой контакт с прошлой жизнью.
Доминик посмотрел на неё. Анна сидела, повернувшись к окну, но по напряжённой линии её плеч он понимал — она слушает. Её лицо в отражении стекла было бледным, но собранным.
И тут его накрыло. Острая, ревнивая, почти животная потребность быть рядом. Встать рядом с ней в этот момент, когда она будет говорить с мужем. Защитить. Показать, что Анна не одна. Его присутствие было бы ясным сигналом, ускорителем развязки.
Но Доминик смотрел на её профиль — на эту новую, хрупкую и в то же время стальную решимость, что появилась в ней после утра в лесу. И понимал: это её битва. Её территория. Его появление будет не защитой, а вторжением. Оскорблением. Он, каким его знал Дима — могущественный босс, — появившись в такой момент, превратил бы её в жертву, в объект сделки. Он лишил бы её права на собственный голос, на её личную, пусть и болезненную, правду.