Он не повёз её к школе или домой. Сегодняшняя встреча с Катей отменялась.
— Душ, — Доминик указал на дверь, когда они переступили порог его квартиры. — Чистые полотенца. Я приготовлю ужин.
Смывая с себя остатки нервной дрожи и следы чужой боли Анна наконец немного успокоилась. Когда вышла, закутавшись в его огромный, мягкий халат, на столе в столовой уже ждали две тарелки пасты с трюфельным соусом, салат. Доминик налил ей бокал красного вина.
Они ели молча. Это было молчание двух людей, разделивших боевое крещение.
— Спасибо, — наконец сказала она, отодвигая тарелку. — Что приехал. Что… всё это.
—Я сказал, что мой телефон включён, — Доминик ответил просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — И я имел в виду не только возможность позвонить.
Он убрал со стола, и они переместились на огромный диван перед окном. Москва лежала у их ног, сверкающая огнями. Анна прижалась к нему, и Доминик обнял её, позволив просто лежать на его груди в тишине.
— Он назвал меня содержанкой, — тихо проговорила она в складки мягкого пледа.
—Он пытался ранить тебя. Это его право. Но это не делает его слова правдой. Вы заплатили за свою свободу не моими деньгами. Вы оба заплатили своей болью. И это делает тебя сильнее, чем он может представить.
Анна подняла на него глаза. В его взгляде была глубокая, бездонная уверенность.
— Я боюсь, — призналась она.
—Я знаю. Но ты не одна. Мы составили план. Теперь мы его выполняем. Шаг за шагом. Завтра — новый день.
Впервые за долгие месяцы их жизнь не была игрой. Она была тяжёлой, горькой, но настоящей работой.
Враги
На следующий день после тяжёлого разговора с мужем Анна пыталась позвонить ему. Телефон был выключен. Она отправила сообщение — оно не дошло. Тревога, холодная и липкая, начала подползать к сердцу. Она набрала номер няни.
—Анна Викторовна,здравствуйте, — голос в трубке звучал озадаченно. — Дмитрий Сергеевич вчера вечером отказался от моих услуг. Сказал, что справится сам.
Тревога переросла в панику. Анна набрала номер дочери. Детский телефон тоже был выключен. Всё утро она металась по дому, не в силах ни о чём думать, кроме одной мысли: что он с ней делает? Дима мсит, используя ребёнка. Аня представляла Катю напуганной, плачущей, слышащей бог знает что от отца.
К обеду её мобильный наконец завибрировал. Незнакомый номер.
—Мама?— тихий, испуганный голосок пронзил её насквозь. Это была Катя.
—Родная моя!Я так рада, что ты позвонила!
—Мама…— девочка замолчала, а потом выдала, словно выучившую фразу: — Папа сказал… Правда, что ты нас бросила и ушла к другому дяде?
Анна на несколько секунд онемела. Воздух вылетел из лёгких. Она попыталась собраться, начать говорить о том, как сильно любит её, что никогда не бросит…
—Мама,ты предательница! — вдруг выкрикнула Катя, и в её голосе послышались сдавленные рыдания. Раздались короткие гудки.
Анна не помнила, как собралась и выбежала из дома. Доминик был в офисе, но звонить ему она не стала — это было её личное, материнское горе, её битва. Она поймала первую же машину и поехала в старую квартиру.
Дмитрий открыл дверь. Он был дома, взял отгул. Лицо его выглядело серым, отрешённым.
—Где Катя?Что ты ей наговорил?— с порога выпалила Анна, пытаясь заглянуть ему за спину.
Опомнилась! Ребёнок узнал правду. Что мама нашла себе богатого мужика и свалила.
—Дим,прекрати! — её голос сорвался на крик. — Мы же взрослые люди! Ругай меня сколько хочешь, но не ломай психику ребёнку!
Но Дмитрий её не слышал. Его лицо исказила гримаса ненависти.
—Ты говоришь о психике ребенка? После того что сделала? Ты знаешь, что она всю ночь плакала, сука!?
Они кричали друг на друга в пустой прихожей,и с каждым его словом Анна чувствовала, как рушится последний мост, как исчезает всякая возможность цивилизованного расставания.
Его последние слова прозвучали тихо, но с такой силой, что у неё перехватило дыхание:
—Если ты попытаешься со своим ублюдком и его связями забрать дочь…Я сделаю так, что она тебя возненавидит, как ненавижу тебя я. Пошла вон!
Дмитрий схватил Анну за локоть и вытолкал за порог.
Дверь захлопнулась перед её носом. Она не помнила, как спустилась по лестнице и вышла на улицу. Слёз не было. Была только пустота и оглушающая тишина внутри. Анна просто пошла. Куда глаза глядят.
Её ноги понесли сами, без команды, без цели.
Она шла мимо витрин, где улыбались манекены, мимо уличных кафе, где пахло кофе и беззаботностью, мимо людей, чьи лица были отражением обычных, неразрушенных дней. Аня не видела их. Она видела лишь лицо дочери, искаженное обидой и гневом, и слышала его, Дмитрия, последние слова: «…возненавидит, как ненавижу тебя я». Эти слова звенели в её ушах навязчивым, неумолкающим диссонансом, заглушая всё — шум машин, гул голосов, даже собственные мысли. Она была пустым сосудом, наполненным лишь эхом чужой ненависти.
Анна шла, пока в ногах не появилась свинцовая тяжесть, пока сознание не начало затуманиваться от истощения. Она прошла более десяти километров, не замечая ни расстояния, ни времени, пока ноги сами не подкосились, опустив её на холодную железную скамейку в каком-то незнакомом, тихом дворе. Анна сидела, безвольно опустив руки на колени, и смотрела в потускневшее небо. У неё не было сил даже на отчаяние. Только полная, бездонная опустошённость. Она проиграла. Проиграла битву за дочь, проиграла войну за своё право на счастье, проиграла всё.