Испортить момент мог только один человек. На столе зазвонил её телефон. «Стёпа».
Сердце Анны совершило непроизвольный скачок,замерло, а затем забилось с такой частотой, что в ушах зазвенело. Она глубоко вздохнула, пытаясь вернуть себе хоть толику самообладания, и поднесла трубку к уху.
— Мам, с днём рождения! — раздался жизнерадостный, родной голос, такой знакомый и такой долгожданный, что у неё перехватило дыхание. — Встречаемся в час на Берсеневской? Я заказал столик.
— Конечно, сынок, — голос её прозвучал чуть хрипло, но она заставила губы сложиться в улыбку, будто он мог это увидеть. — Я буду.
Анна положила трубку, и тишина снова поглотила её, но теперь она была громкой и тревожной. Они не виделись несколько месяцев. За это время её мир перевернулся с ног на голову. Стёпа знал о назревающем разводе, Анна сказала сыну в одном из последних телефонных разговоров. Но знать — одно дело. А увидеть мать, живущей в пентхаусе другого мужчины, почувствовать эту новую, чужую реальность — совсем другое.
Её Стёпа. Её первенец, её уже взрослый, умный мальчик, с которым когда-то они были одним целым. Его мнение, его взгляд — всё это имело для неё колоссальный вес. Что, если в его глазах она увидит осуждение? Что, если эта встреча, к которой Анна так неосознанно жаждала, обернётся новой болью? Что, если он не поймёт? Волна тревоги накатила с такой силой, что ей стало физически дурно. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.
Время до обеда, вопреки всем планам Доминика, растворилось в тягучем, тревожном ожидании. План дня, выстроенный с безупречной логикой, рассыпался, уступив место хаосу материнских страхов. Анна не могла усидеть на месте. Она молча ходила по гостиной, её пальцы бесцельно скользили по лепесткам пионов, сбивая с них утреннюю росу. Она обходила плетёные корзины, словно это были не подарки, а препятствия на минном поле предстоящей встречи.
Доминик не вмешивался. Он отменил один тихий звонок, отложил планшет и просто наблюдал. Видел, как напряжение скручивало её плечи, как взгляд, не находя точки опоры, блуждал по комнате. Он был стратегом, и сейчас его стратегия заключалась в терпеливом ожидании, в готовности поймать её, когда канат под ногами окончательно оборвётся.
В конце концов, силы оставили Анну. Она медленно опустилась на пол у панорамного окна, поджав под себя ноги, и уронила голову на колени. Её фигура на фоне огромного города казалась до жути хрупкой. Несколько минут стояла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Анны.
И тогда она тихо, почти шёпотом, задала вопрос, не поворачивая головы, который висел в воздухе всё это время:
—А если он... если он тоже скажет, что я предатель?
Голос её был тонким, как треснувшее стекло. В нём слышался глубинный, леденящий ужас перед потерей самого важного человека.
Доминик не стал бросаться к ней с пустыми утешениями. Он медленно подошёл и сел рядом на пол, прислонившись спиной к тому же окну, их плечи почти соприкасались.
—Он твой сын, — произнёс так же тихо, но с незыблемой уверенностью. — И он любит тебя не за то, что ты идеальная, а просто потому, что ты — его мама.
Доминик повернул голову, глядя на её профиль.
—Степан может злиться. Может быть шокирован. Ему нужно время, чтобы переварить. Но он не слепой, Анна. Он видел, как ты угасала. И если он хоть немного унаследовал твою чуткость, он поймёт, что твой уход — это не предательство. Это акт самосохранения.
Он осторожно положил свою руку поверх её холодных пальцев.
—А если... — Доминик сделал небольшую паузу, давая ей подготовиться, — если Степан скажет что-то обидное, помни: это говорит его боль, его растерянность. А не он сам. И это пройдёт. Потому то, что между вами, сильнее любой ссоры.
Доминик отвёз её к кафе. Машина остановилась на парковке.
—Я подожду здесь, — сказал он, не выпуская её руку. — Всё будет хорошо. Он твой сын. Он любит тебя.
Она кивнула, слишком взволнованная, чтобы говорить, и вышла из машины.
«Мам!» — Степан обнял её так, что у неё перехватило дыхание. В его объятиях не было ни капли напряжения. Только любовь.
Они сели за стол, заказав лёгкий обед. Он вытащил из рюкзака небольшую, плоскую коробку, завёрнутую в грубую рисовую бумагу.
—Это тебе. Из Гуанчжоу.