Позже, в машине, когда Артём вёз их домой, она сидела, прижавшись к Доминику, и смотрела на мелькающие огни. Было чувство полного опустошения и одновременно — наполненности до краёв.
— Это только начало, — сказал он так тихо, что слова почти потонули в шуме мотора. — Настоящее — впереди.
И в темноте салона она почувствовала, как что-то щёлкнуло — будто нашла своё место последняя деталь пазла, который собирали всю её жизнь.
—Знаешь, — тихо прошептала Анна ему на ухо, чтобы не слышал помощник, — ради такого вечера… ради этого дня… стоило прожить сорок лет.
Доминик повернулся к ней. В полумраке салона его глаза тёмными озёрами вбирали её образ. Он прикоснулся губами к её виску и прошептал в ответ так тихо, что это было скорее движением воздуха, чем звуком:
—Моя маленькая девочка. Я и не подозревал, что можно получать такой кайф… отдавая.
И это только начало. Настоящее — впереди.
В пентхаусе лифт плавно поднял их на их этаж. Едва дверь закрылась за ними, Доминик развернул её к себе и поцеловал — уже не как рыцарь, а как мужчина, который больше не может терпеть. Поцелуй был глубоким, властным, полным долгожданной свободы.
— Я хочу тебя, — просто сказал он, и в его голосе не было просьбы, было заявление. Но старая игра требовала завершающего штриха.
—Пожалуйста, — его голос снова стал низким шёпотом, мольбой Винсента, умоляющего о милости. — Позволь мне.
Анна смотрела на него, на этого сильного человека, который сейчас стоял перед ней, обнимая, и дрожал от желания. Власть и нежность сплелись в один тугой узел.
—Да, — выдохнула она. — Разрешаю.
В одно мгновение он подхватил её на руки и понёс в квартиру, но не в спальню, прошёл дальше, в ванную. Доминик посадил Анну на край раковины и включил воду, наполняя комнату гулом и паром. Потом снял с неё одежду, с себя, и ввёл её под струи воды.
Его ласки под душем были не просто любовной игрой — это было поклонение, исступлённое и безоговорочное. Вода, его руки, губы — всё слилось в один сплошной поток ощущений, смывающий остатки дня. Он вёл этот танец, а она с наслаждением позволяла, отдавшись на волю его опытных рук и безраздельного внимания к каждому сантиметру её кожи.
А потом, уже на кровати, когда тело Анны было высушено и разогрето, Доминик двинулся к ней, планируя завершить начатое. И она уже готова была принять его, как вдруг вспомнила. Вспомнила утренний разговор о наказании. Вспомнила вкус власти.
В последний момент Анна мягко, но решительно развернула его на спину и оказалась сверху, прижав любимого к матрасу.
—Не двигайся, — сказала она тихо, но так, что он мгновенно замер. — Руки на изголовье. Не прикасайся ко мне.
Анна залюбовалась открывшейся картиной. Его телом, застывшим в полном послушании. Его взглядом, в котором бушевала настоящая буря — темное, животное желание смешивалось с абсолютной готовностью подчиниться ее воле. Он был похож на прекрасную, мощную скульптуру, каждое напряжение мышц выдавало огромное усилие сдержаться.
Она медленно провела ладонью по его груди, чувствуя, как под кожей вздрагивают мускулы. Доминик зажмурился, сглотнув, и этот жест почти детской беззащитности заставил ее сердце забиться чаще. Вот он, парадокс, — пронеслось в ее голове. Самый сильный мужчина, которого она знала, лежал по ее приказу без движения, и в этой его покорности было больше власти, чем в любой агрессии.
— Кто здесь наказывает? — шепотом спросила Анна, наклоняясь так близко, что их губы почти соприкоснулись.
—Ты, — его голос сорвался на хрип. — Всегда ты.
Только тогда она позволила финалу случиться — для них обоих, на её условиях. Когда биение их сердец начало замедляться, Анна опустила голову ему на грудь.
— Знаешь, — тихо сказала она, — для сорока лет это был неплохой день. Очень неплохой.
Он рассмеялся — счастливо и свободно — и крепче обнял её. Это был не конец молодости. Это было начало чего-то нового, где можно было быть разной — сильной и слабой, госпожой и женщиной, и знать, что тебя принимают всю.
Единица
Прошло десять дней с её дня рождения. Десять дней, в течение которых телефон молчал именно так, как она боялась — без детского голоса, говорящего «с днём рождения, мама». Катя. Эта рана была свежей и жгучей.
Она сидела на сессии у Марины, сжимая в руках нефритовый медальон от Стёпы.
—Я не могу дышать, когда думаю о ней, — призналась Анна. — Её молчание — это наказание, которого я не выношу.
— Это не наказание, — поправила Марина. — Это её боль, которую малышка не умеет выразить иначе. Ваша задача — оставаться стабильным маяком. Звонить, писать, напоминать о себе. Даже если нет ответа.