— Все очень чинно и благородно, на поверхности, — Калидас провел рукой по волосам. — В центральной гостиной стоит круглый стол из черного дерева — символ равенства голосов. За ним сидят по два представителя от каждой семьи. Обсуждение обычно ведется строго по протоколу, и большинство вопросов решается за три-четыре часа. Но эти дебаты... — он покачал головой, — ...я думаю ю, они затянутся. Майяджи будут оспаривать каждую запятую.
Они остановились у двери ее комнаты. Вайолет прислонилась к косяку, глядя на него.
—А если я буду одна от своего рода? Ты... ты не мог бы представлять меня?
Он покачал головой, и в его глазах мелькнула досада.
—Я всегда представляю Роев. Таков протокол. Но... — он сделал паузу, — ...в правилах нет прямого указания, что представитель должен принадлежать к твоему роду по крови. Можно пригласить стороннего доверенного лица.
— Значит, мы возьмем... Сарасвати! — лицо Вайолет озарилось. — Она не только свидетель, но и блестящий стратег. И она уже так много для меня сделала...
— В этом я с тобой согласен, — Калидас улыбнулся, и его усталое лицо на мгновение помолодело. — Она, пожалуй, единственная, кому мы можем доверить такое. Помимо нас самих.
Они замерли в нерешительности у двери. Тишина между ними была густой и значимой.
—Спасибо, что проводил, — наконец сказала Вайолет, опустив глаза. И затем, тише, почти шепотом, добавила: — Доброй ночи, Калидас.
Это было первое раза, когда она пожелала ему доброй ночи по имени. Неформально, по-дружески... или как-то иначе? Он замер, и его улыбка стала мягче, теплее. Он не сказал ничего в ответ, лишь кивнул, и его взгляд, теплый и тяжелый, на мгновение задержался на ее лице, прежде чем он развернулся и ушел. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Вайолет переоделась в ночную рубашку и улеглась в постель. Но сон не шел. Она лежала в темноте, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Раньше ее сознание всегда было наполнено легким, почти неосязаемым фоновым шумом — отголосками прошлого, обещанием видений. Теперь же внутри царила абсолютная, оглушительная тишина. Это было похоже на то, как если бы внезапно перестало биться ее второе сердце.
«Сила потрачена», — подумала она с растущей тревогой.
Проворочавшись два часа, она вроде бы провалилась в тяжелый, безсознательный сон, но вместо сновидений ее сознание поглотила черная, безвоздушная пустота, из которой накатывали волны чистой, животной паники. Она проснулась через два часа, вся в холодном поту, с бешено колотившимся сердцем. На часах стояли цифры «4:00».
Она встала, дрожащими руками налила себе воды, но это не помогло. Тишина внутри давила на барабанные перепонки. Она позвала служанку.
— Вас что-то беспокоит, мемсахиб? — Девушка появилась в дверях, заспанная, но испуганная ее бледным видом.
— Завари мне чай, пожалуйста. Крепкий.
Через несколько минут она сидела в темноте, прижавшись лбом к холодному стеклу окна, и смотрела на спящий сад, озаренный бледным светом предрассветной луны. Глоток горячего, горького чая обжег горло, но не принес успокоения. Напротив, тревога, казалось, сконцентрировалась, стала острее. Она снова попыталась заснуть, но та же черная дыра, тот же сгусток леденящего ужаса поглотили ее. В 4:30, дрожа от холода и страха, она отправила служанку за Калидасом.
Через двадцать минут в дверях ее комнаты стоял он. Заспанный, с взъерошенными волосами, наспех набросивший на плечи халат поверх пижамы. Но в его глазах не было и тени раздражения — только чистая, неподдельная тревога.
— Вайолет? Что случилось? Служанка сказала, ты не спала всю ночь. — Он шагнул внутрь, его взгляд скользнул по ее бледному, испуганному лицу.
— Калидас, — ее голос дрожал. — Назови меня. Сокращенно. Как тогда.
Он нахмурился.
—Но... это же вызывает у тебя видения. Сейчас не время...
— Просто сделай это! — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала мольба.
Он замолчал, глядя на нее, и затем тихо, осторожно произнес:
—Вай... все в порядке?
— НЕТ! — она почти закричала, и ее тело содрогнулось от рыдания, которое она сдерживала всю ночь. — Никаких видений! Никаких снов! Ничего! Что происходит? Почему все остановилось?