Её мать, Камала, старалась казаться спокойной, но тени под глазами и дрожь в руках выдавали её. Она пыталась улыбаться, гладила Сати по голове.
— Скоро, дитя мое, скоро мы будем в безопасности. Эта... эта волшебница нам поможет. Всё будет хорошо.
Но с каждым днем Вайолет-Сати чувствовала, как тревога перерастает в животный страх. Члены экипажа, нанятые Майяджи, вели себя не как простые моряки. Их взгляды, скользящие по ней и ее матери, были тяжелыми, оценивающими, лишенными всякого уважения. Их улыбки были быстрыми, фальшивыми, оскалами. Она слышала их приглушенные разговоры, обрывки фраз, в которых мелькало имя Майяджи и какие-то деньги.
Она поделилась опасениями с матерью, схватив ее за рукав и заглядывая в глаза в надежде быть услышанной.
— Мама, они... они смотрят странно. Я слышала, они говорили...
Но Камала, измученная болезнью и отчаянием, лишь отмахнулась, прижала ее к груди.
— Твое воображение, дитя. Успокойся. Всё будет хорошо.
Но хорошо не было.
Небо почернело неестественно быстро, как будто кто-то захлопнул крышку гигантского гроба. Волны, еще недавно игривые, превратились в черные, пенные горы, обрушивавшиеся на палубу с ревом разъяренных титанов. «Спящий Лотос» скрипел, стонал, его металлический корпус содрогался от чудовищных ударов, казалось, вот-вот он разлетится на куски.
И тут Камала всё поняла. Слишком поздно. Это был не просто шторм. Это было нечто иное, чудовищное — сгусток искаженной, направленной магической энергии, неестественный вихрь, рожденный не природой, а чьей-то злой волей. И он был направлен на них. Только на них.
— Это ловушка! — прохрипела она, врываясь в каюту, где ее муж, Рама, пытался подняться, его лицо было пепельно-серым. — Майяджи! Они всё подстроили! Они не посмели поднять на нас руку сами... они устроили нам эту... эту инсценировку!
Рама, собрав последние силы, поднялся. В его глазах вспыхнула ярость, смешанная с безнадежностью.
— Сати... — это было не имя, а молитва. — Её нужно спасти... любой ценой.
Они выбежали на палубу, в ад. Вода хлестала в лицо, как тысячи хлыстов. Ветер выл, заглушая все другие звуки. Раскаты грома сливались со скрежетом метала, с криками испуганного экипажа.
И тогда Камала приняла решение. Последнее решение истинной Виджрантх. Она не стала тратить остатки сил на борьбу со стихией. Это было бы бессмысленно. Вместо этого она обхватила дочь, прижала её холодное, дрожащее тело к себе и обратилась внутрь, к самой сути своего угасающего дара, к самой искре жизни, что тлела в ней.
— ЖИВИ! — это был не крик, а приказ, заклинание, завещание, вырвавшееся из самой глубины её существа, из каждой клетки ее тела.
И Вайолет почувствовала это. Остатки жизненной силы Камалы, последнюю искру угасающей мощи Рамы, и даже саму эту исковерканную, чужую магию шторма — всё это ее мать, великая Виджрантх, силой своей воли слила в один ослепительный, мучительный, выжигающий душу всплеск. Не для атаки. Для спасения. Она создала кокон — хрупкий, сияющий пузырь чистой энергии, платы за который стали две жизни, и заключила в него свою дочь.
Вайолет-Сати чувствовала, как её отрывает от скользкой палубы. Воздух вокруг загустел, засверкал. Последнее, что она увидела, была фигура матери, стоящей на коленях, с распростёртыми к небу руками и лицом, искаженным не болью, а невероятным усилием воли, прежде чем тьма поглотила её. Она не видела, как гигантская волна смывает Камалу и Раму в черную пучину. Не слышала их последних стонов. Но она чувствовала это — разрывающую душу, вселенскую боль их одновременной, насильственной смерти, жгучую, обжигающую пустоту, остающуюся после ухода двух великих душ. Она чувствовала, как гаснет их свет, как холодные воды Атлантики смыкаются над ее прошлым, ее семьей, ее миром.
И этот кокон, гонимый остаточной магией жертвоприношения и яростью шторма, понёс её, безутешную, разбитую и беспамятную, через бушующее море — к чужим, холодным берегам, к чужой жизни, в которой не было места магии Виджрантх.
Боль утраты была всепоглощающей, физической. Она была не наблюдателем, а участником. Она умирала там, в холодных водах Бискайского залива, вместе с ними. Души Камалы, Сати и ее самой слились в одном невыносимом, бесконечном страдании.
— НЕТ! — закричала она, и это был голос и Вайолет, и Сати, и Камалы, слившиеся в одном разрывающем душу, первобытном вопле отчаяния и ярости.