— НЕТ! — закричала Вайолет, но ее голос утонул в грохоте нахлынувших новых образов.
Лондон, 1890 год. Ее прабабушка Сати, теперь Сидни, стоит под зонтиком на мосту Ватерлоо. Мимо нее проходит молодой человек — ее будущий муж, Чарльз Эштон. Он оборачивается, их взгляды встречаются. Никакой магии, только человеческое мгновение, которое изменит все.
Калькутта, 1870 год. Камала Виджрантх, ее лицо печально и торжественно, укладывает аметистовый кулон в резную деревянную шкатулку.
—Анил, — говорит она, протягивая шкатулку. — Сохрани его. До нашего возвращения. Это... последняя частичка нашего дома.
Анил Майяджи берет шкатулку, его пальцы дрожат. — Клянусь, госпожа Виджрантх, я сохраню его как зеницу ока.
Резкий переход. Тот же Анил, но годы спустя. Он стоит на берегу Хугли и с силой швыряет шкатулку в мутные воды. Его лицо искажено страхом и раскаянием. — Прости... Это единственный способ...
Лондон наше время. Миссис Элиот, любопытная, находит ту самую шкатулку в коробке с индийскими безделушками на чердаке своего нового дома. Она открывает ее, ее пальцы касаются кулона. — О, какая прелесть!
Это было хуже любой физической боли. Ее разум, душа Вайолет разрывались на части, не в силах вместить этот водоворот чужих жизней, решений, судеб. Она потеряла себя, перестала понимать, где заканчивается Вайолет Эштон и начинаются эхо ее предков.
Солнце, огромное и кроваво-красное, почти коснулось горизонта. Длинные, искаженные тени пожирали дворик, превращая его в подобие театра ужасов. И в этой зловещей тишине тело Вайолет внезапно обмякло. Полностью, бесповоротно, с той окончательностью, что не оставляет места надежде. То мучительное напряжение, что выгибало ее дугой все эти бесконечные часы, испарилось. Ее руки бессильно соскользнули с колен, пальцы разжались. Голова откинулась назад, и тонкая шея выгнулась под неестественным углом. И самое ужасное — ее грудь перестала вздыматься. Вообще.
Сначала Сарасвати подумала, что это очередной этап. Она сжала ее руку, уже привыкшую к судорогам.
—Вайолет? Дыши, милая, просто дыши...
Но рука была холодной. Не просто прохладной от вечернего воздуха, а холодной, как камень. И безжизненно тяжелой. Сара потрясла ее сильнее.
—Вайолет!
Тишина в ответ была оглушительной. После часов бормотания, стонов, сдавленных криков — эта абсолютная, могильная тишина повисла в воздухе, густая и удушающая.
У Сарасвати перехватило дыхание. Она в ужасе отпрянула, прижав обе ладони ко рту, чтобы заглушить собственный вопль. Ее глаза, и без того красные от усталости, наполнились слезами, которые тут же хлынули градом.
—Нет... — это был не крик, а сдавленный, разбитый шепот. — Нет, нет, нет, нет... Амбика! Она не дышит! Посмотрите на нее!
Калидас все еще держал ее плечи, его костяшки были белыми от напряжения. Он замер, не в силах пошевелиться, не в силах осознать. Потом, движимый слепым инстинктом, он медленно, с трясущейся рукой, поднес два пальца к ее шее, к тому месту, где должен был биться пульс — слабый, но живой признак ее борьбы. Он ждал. Секунду. Две. Ничего. Только холодная, неподвижная кожа.
Он отдернул руку, словно обжегшись. Его собственное лицо стало мертвенно-бледным, маска стоического спокойствия рассыпалась, обнажив неприкрытое, дикое отчаяние.
—Нет пульса, — его голос сорвался, прозвучав глухо и безнадежно. Он сказал это не как констатацию факта, а как приговор. Самый страшный приговор в его жизни. — Она... она ушла.
— НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! — Сарасвати вскочила, ее тело затряслось в истерике. Она бросилась к Вайолет, хватая ее за плечи, тряся ее, как будто можно было встряхнуть жизнь обратно в это хрупкое тело. — ВАЙОЛЕТ! НЕТ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ТАК! ОТКРОЙ ГЛАЗА! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ!
Она упала на колени перед Амбикой, вцепившись в край ее белого сари, ее лицо было искажено гримасой невыносимой боли.
—Сделайте что-нибудь! — рыдала она, ее слова тонули в рыданиях. — Вы же говорили... вы же говорили, что это нормально! Что она сильная! Верните ее! ВЕРНИТЕ ЕЕ МНЕ!
Амбика сидела, как изваяние. Но ее пронзительные, всевидящие глаза, всегда такие уверенные, сейчас выражали лишь глубочайшее, всепоглощающее потрясение. Она смотрела на безжизненную форму Вайолет, и ее губы беззвучно шевелились, словно в молитве или проклятии. Когда она наконец заговорила, ее голос был старческим, надломленным, лишенным всякой силы.