— Но... как? — выдохнула Сара, ее глаза были похожи на два испуганных блюдца.
— Этот ключ... — голос Вайолет дрожал не от страха, а от осознания грандиозности открытия. Она смотрела на заветный металл в своей руке. — Он не просто от архива Роев. Я почти уверена... он может открывать и архив Майяджи. Возможно, он был отлит в единственном экземпляре для всех трех родов. Как символ абсолютного доверия.
Калидас резко покачал головой, его лицо омрачилось.
—Нет. Этого не может быть. Если бы Майяджи знали, что у нас есть ключ от их святая святых, или если бы мы знали, где находится их архив... Битва началась бы не сейчас. Она бы бушевала здесь столетие назад. Они что-то искали... но не здесь. Или... не смогли найти.
Он с силой толкнул дверь. На этот раз она поддалась, отворившись с протяжным, скорбным стоном, словно древняя гробница наконец позволила нарушить свой покой.
Их встретила непроглядная тьма и воздух — спертый, сухой, с примесью пыли и запаха старого пергамента. Вайолет подняла зажигалку. Пламя, маленькое и хрупкое, выхватило из мрака очертания огромного подземного зала.
— Смотрите, — прошептала она, и ее голос дрогнул от благоговения.
Прямо у входа на массивном каменном столе стояли бронзовые подсвечники — произведения искусства, покрытые толстым саваном пыли, но в них все еще торчали огарки свечей, будто ждали этого момента целый век. Дрожащей от волнения рукой Вайолет поднесла пламя к одному из фитилей. Он затрещал, чиркнул и занялся, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени.
— Здесь! — крикнула Сара, обнаружив еще несколько подсвечников, расставленных по периметру. — И здесь тоже!
Они двинулись вглубь. Один за другим, десятки огоньков оживали в их руках, и скоро все помещение озарилось мягким, теплым, живым светом. Они замерли на пороге, пораженные открывшейся их взорам картиной, и по их щекам текли слезы, которых они даже не ощущали.
Это была не комната. Это была святыня. Время здесь остановилось в тот роковой день. Просторный круглый зал с куполообразным потолком, который поддерживали резные каменные колонны, украшенные все теми же тремя лотосами. Вдоль стен стояли дубовые шкафы с волнистыми стеклянными дверцами, за которыми ровными рядами хранились папки, свитки и книги в потертых кожаных переплетах. В центре, под куполом, стоял огромный стол, заваленный бумагами, будто хозяева лишь на минуту вышли. А на стенах... на стенах висели портреты.
Вайолет медленно, как во сне, подошла к первому из них. На пожелтевшем от времени холсте была изображена молодая женщина необыкновенной красоты. Ее темные волосы были убраны в сложную викторианскую прическу, гордый взгляд был полон ума и силы, а на шее, на черной бархатной ленте, сверкал тот самый аметистовый кулон. Камала Виджрантх. Рядом висел портрет мужчины с добрыми, но уставшими глазами и мягкой улыбкой — Рама Виджрантх. Лица, которые она видела лишь в хаосе видений, смутные и искаженные болью, теперь смотрели на нее с плоти, реальные и осязаемые. По стенам висели и другие портреты — ее предков, чьи имена она не знала, но чью кровь носила в себе.
— Они... они настоящие, — прошептала она, и ее голос сорвался. Слезы текли по ее лицу ручьями, но это были не слезы горя. Это были слезы причастия, долгожданной встречи, возвращения домой. Она протянула руку, желая коснуться холста, прикоснуться к ним, но остановилась в сантиметре от поверхности, боясь своим дыханием разрушить хрупкую, невероятную связь.
Она не слышала, как Калидас подошел и встал рядом. Он смотрел не на портреты, а на нее. Его обычно суровое, не поддающееся чтению лицо было беззащитным и мягким. В его глазах читалось не просто понимание — там была глубокая, безмолвная боль за нее и тихая, жгучая ярость ко всему, что у нее отняли.
— Ты дома, Вайолет, — его голос прозвучал тихо и хрипло. — По-настоящему.
Его рука поднялась, и он медленно, давая ей время отстраниться, провел большим пальцем по ее щеке, смахивая слезу. Его прикосновение было шершавым, но на удивление нежным. В этом жесте было больше слов, чем во всех их предыдущих разговорах.