Его голос снова сорвался, став тише, почти умоляющим.
—Если вы обнародуете эти бумаги... это не просто поражение в политической игре. Это конец. Имя Майяджи станет клеймом, позором на века! Нас сотрут в порошок! Наши предприятия уничтожат, нашу магию объявят скверной! Вы действительно хотите этого? Вы хотите нести на своей совести столько жизней?
Вайолет слушала его, и ее сердце сжималось от противоречивых чувств. Она видела перед собой не монстра, а человека, загнанного в угол наследием своих предков, человека, который одновременно и боялся возмездия, и пытался агрессией его предотвратить. Но за его словами она видела и другое — лицо Камалы Виджрантх с портрета, ее последнюю запись в дневнике. Доверие, обернувшееся смертью.
Она сделала шаг вперед, и на этот раз Калидас, хоть и сжал рукоять ножа до хруста, не стал ее останавливать, лишь напрягся еще сильнее, готовый в любой миг броситься вперед. Она посмотрела Аяну прямо в глаза, и ее взгляд был безжалостно ясным, как отполированный аметист.
— Ты снова и снова перекладываешь вину, Аян. На мою семью, которая стала жертвой. На Роев, которые пытались сохранить хрупкий мир. Теперь — на меня, за то, что я посмела найти правду. Но правда в том, что не я несу ответственность за гибель твоего рода. Не мои предки, отправившиеся на дно океана.
Она сделала паузу, давая словам, тяжелым и неумолимым, как свинец, просочиться в его сознание.
— Вашу семью губит ваша собственная жадность. Та самая, что заставила Анила Майяджи пойти на сделку с тьмой, увидев в партнерах лишь препятствие на пути к абсолютной власти. Та самая, что заставляла вашего отца десятилетия приумножать состояние, зная, на чем оно основано, и воспитывать тебя в ненависти к тем, кого вы ограбили и убили. И та самая, что сейчас заставляет тебя стоять здесь, в пыли нашего общего прошлого, и пытаться запугать нас, вместо того чтобы искать путь к искуплению. Вы сами роете себе могилу, Аян. Ложь за ложью. Поколение за поколением. И сегодня ты пришел сюда не для того, чтобы остановить нас. Ты пришел, чтобы продолжить рыть.
Аян замер, его лицо исказила гримаса ярости и боли. Казалось, он вот-вот бросится на нее, но его ноги будто вросли в каменную ступень. Он смотрел на нее, и в его глазах читалось шокирующее, унизительное осознание — он проиграл. Проиграл не силе, не хитрости, а простой, неумолимой правде, которую не мог оспорить.
— Правда не уничтожает, Аян, — продолжила Вайолет, и ее голос зазвучал громче, наполняясь силой ее дара, эхом отзываясь в каменных стенах. — Она освобождает. Даже если это освобождение проходит через боль, позор и разрушение старого мира. Возможно, только пройдя через это чистилище, ваш род наконец сможет смыть с себя грязь прошлого и начать все заново. Но вы сами отказываетесь от этого шанса, цепляясь за призраков и продолжая вести свою жалкую, лживую игру.
Она резко развернулась, ее сари развеялось по ветру, который был едва уловим где-то сверху.
—Мы уходим. И мы уносим с собой правду. А ты остаешься. Остаешься со своим выбором и с наследием, которое ты предпочел защищать ложью и угрозами, а не честным признанием.
Она пошла к выходу, не оглядываясь, ее спина была прямой, а голова высоко поднята. Калидас, не сводя с Аяна бдительного взгляда, отступал за ней, прикрывая ее собой. Сара, крепче прижав портфель, бросила на Майяджи последний полный жалости и отвращения взгляд и последовала за ними. Они слышали, как за их спиной Аян издал сдавленный, яростный, почти звериный рык, но никто не обернулся. Это был звук тонущего корабля, звук рушащейся империи лжи.
Парень вышел из архива за ними, опустив голову. Он не смотрел на то, как Вайолет с помощью ключа закрывает дверь, как каменная плита с глухим стуком занимает свое место, на века скрывая святыню от посторонних глаз. Он просто стоял, сгорбившись, под холодным светом луны, пока они уходили, унося с собой будущее, в котором для него не было места.