Дверь в прошлое была захлопнута. Теперь им предстояло распахнуть дверь в будущее, каким бы сложным и опасным оно ни было.
Поместье Роев встретило их гробовой тишиной спящего дома. Был уже поздний вечер, и лишь несколько окон светились тусклым, сонным светом. Они вошли внутрь, и тяжелая дверь с оглушительным стуком закрылась за ними, словно отсекая прошлое от настоящего.
Не сговариваясь, словно ведомые одной мыслью, они направились прямиком в кабинет Киана Роя. Никто не произнес ни слова. Грязь на одежде, пыль веков на руках и невыносимая тяжесть правды на плечах — вот что было их общим языком. Калидас, не колеблясь, распахнул массивную, резную дверь без единого стука, нарушая все правила и условности.
Кабинет был погружен в полумрак, освещаемый лишь одной настольной лампой, отбрасывающей длинные, искаженные тени. Киан Рой сидел в своем кожаном кресле у потухшего, черного камина, в руке он сжимал пустой бокал для виски. Он не выглядел спящим. Он выглядел так, будто ждал их всю ночь, всю жизнь. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, скользнул по их запыленной, помятой одежде, по бледным, исчерченным усталостью и напряжением лицам и, наконец, остановился на кожаном портфеле, который Сара держала перед собой как священный щит или смертный приговор.
— Я чувствовал, что сегодняшняя ночь станет переломной, — его голос прозвучал низко и устало, без тени удивления или упрека за несанкционированное вторжение. — Я чувствовал это по тому, как трепетала магия в стенах этого дома. Вы нашли то, что искали. И, судя по вашим лицам, нашли гораздо больше, чем ожидали.
— Мы нашли правду, — без каких-либо предисловий, церемоний или поклонов заявила Вайолет, выходя вперед. Ее глаза, подернутые дымкой нечеловеческой усталости, горели холодным, неумолимым огнем. — Всю правду. О «Спящем Лотосе». Об Аниле Майяджи. И о той роли, которую семья Роев добровольно взяла на себя — роль хранителя молчания, пособника в сокрытии величайшего предания.
Она изложила все. Кратко, без прикрас, как читала бы смертный приговор. Об архиве, о судовом журнале с роковыми пометками, сделанными рукой Анила, о дневнике Камалы, полном тревожных предчувствий, о карте с коварно подмененным курсом. Киан слушал, не двигаясь, не проронив ни звука, не сделав ни одного вопроса. Лишь его пальцы, сжимавшие хрустальную ножку бокала, выдавали колоссальное, сокрушительное внутреннее напряжение.
Когда она закончила, в кабинете повисла звенящая, давящая тишина, нарушаемая лишь размеренным тиканьем старинных напольных часов в коридоре, отсчитывающих последние секунды старой эпохи.
— И каковы теперь ваши намерения? — наконец спросил Киан. Его голос был глухим, лишенным всяких эмоций, будто выходящим из глубины склепа.
— Вы обязаны созвать Чрезвычайный Совет, — потребовал Калидас. В его тоне не было и тени сыновней почтительности, лишь холодная сталь долга. Это был голос Стража, предъявляющего ультиматум своему командиру, который сбился с пути. — Немедленно. Первым же утром. Этому безумию, этой лжи, пришел конец.
Киан медленно, словно каждое движение давалось ему с огромным усилием, поднялся из кресла. Он казался вдруг постаревшим на целое десятилетие, его обычно безупречная осанка сломалась под невидимым грузом.
—Вы, дети, не понимаете, о чем просите. Вы смотрите на это как на справедливый суд. Я же вижу гибель всего, что мы знаем. Это не скандал. Это... это землетрясение, которое сметет все устои, на которых держатся наши миры — и магический, и светский. Вы готовы к этому?
— Мир, построенный на костях невинных и отравленный ложью, не заслуживает того, чтобы его сохранять! — страстно, с дрожью в голосе воскликнула Сарасвати, делая шаг вперед. Ее глаза блестели от слез гнева и разочарования. — Вы сами, господин Рой, учили нас с детства о долге, чести и справедливости! Где они сейчас? В этом кабинете, погребенные под слоем страха? Вы прячетесь за ширмой «ответственности», но это трусость! Чистейшая трусость!
Киан уставился на нее, и в его глазах Вайолет увидела не гнев на дерзкую девчонку, а бездонную, копившуюся годами усталость и тяжелую, неподъемную боль, которую он носил в себе, как тот самый крест.
— Честь? — он горько, беззвучно рассмеялся, и звук этот был похож на предсмертный хрип. — Дети мои, честь — это роскошь для тех, кто не несет ответственности за жизни сотен людей, чьи судьбы переплетены с судьбами наших родов. Мои предки... они знали. Они догадывались. Не о всех деталях, но о сути. И они сделали выбор. Не искупление, не месть, а стабильность. Они предпочли нести этот груз — груз секрета, который так же ядовит, как и вина Майяджи, — чтобы предотвратить ту самую бойню, к которой вы теперь так стремитесь! Если бы мы тогда, сто лет назад, начали рыть, обвинять, искать архив... да, Майяджи бы пали. Но пали бы и Рои! Нас обвинили бы в соучастии, в сокрытии, в том, что мы знали и молчали! А может, и в большем! Эта тайна — паутина. Тронешь одну нить — разрушишь все. И мы все, включая тебя, Вайолет, утонем в ее обломках.