Шант Дешпанде заметно колебался, его пальцы нервно и бесцельно барабанили по полированной столешнице. Он бросил быстрый, трудночитаемый взгляд на свою жену, Сару, в его холодных глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на беспокойство — не столько за любимую супругу, сколько за подругу его детства, рискнувшую всем, встав на сторону обвинительницы. — Без более... веских, осязаемых доказательств, — начал он, тщательно подбирая слова, — без свидетельских показаний, которые можно было бы проверить... выносить столь серьезные, поистине судьбоносные обвинения, основанные на старых бумагах и... эфемерных видениях... это крайне опрометчиво. Это может подорвать сами основы нашего доверия друг к другу.
Именно тогда, словно дождавшись своего звездного часа, слово взяла Сарасвати Дешпанде. Она встала, ее осанка была безупречна, а взгляд — тверд и решителен. — А что же вы, господин Дешпанде, и все присутствующие, назовете вескими доказательствами? — ее голос, чистый и звонкий, резал напряженную тишину. — Показаниями свидетелей, которых нет в живых благодаря стараниям семьи Майяджи? Или, быть может, вам достаточно одной лишь семейной «чести», той самой, что Майяджи так старательно и коварно растоптали сто лет назад, обрекая на смерть целый род? Или вы предпочитаете слепую веру в статус, невзирая на сияющую бездну несправедливости, которую мы сегодня вскрыли?
Глава клана Варма, с нескрываемым неодобрением смотрела на племянницу. — Сарасвати, ты явно превышаешь свои полномочия и забываешь о субординации. Это не твое дело. Твое место — наблюдать и учиться, а не бросать вызов устоям.
— Напротив, уважаемая тетя, — парировала Сара, и ее голос зазвучал с новой, железной силой, — это дело каждой честной семьи, каждого, у кого осталась совесть. Если мы сегодня промолчим, закрыв глаза на очевидное предательство, если мы позволим лжи и убийству остаться безнаказанными под предлогом сохранения «стабильности», то завтра, быть может, предательство коснется любого из нас. Мы должны выбрать — стоять на стороне правды, какой бы горькой она ни была, или на стороне удобной, но смертоносной лжи.
Момент, которого все ждали, наступил, когда Вайолет, почувствовав, что чаша весов начинает колебаться, представила свое самое сильное, самое эмоциональное доказательство. Дрожащими, но решительными руками она открыла пожелтевшие, хрупкие страницы дневника своей прапрабабушки. — Это — личный дневник Камалы Виджрантх, — объявила она, и в зале снова воцарилась мертвая тишина. — Ее последние записи. Позвольте вам зачитать.
И она начала. Ее голос, сначала тихий, набирал силу с каждой строчкой, наполняясь болью и ужасом ее предка. Голос Камалы, полный тревоги, сомнений и растущего подозрения в адрес Анила Майяджи, словно ожил под сводами зала, прозвучав как голос с того света, как посмертный приговор предателям.
Тишина в зале после этих слов стала абсолютной, гробовой. Можно было услышать, как пролетает муха. Главы Варма и Дешпанде переглянулись, и в их взглядах читалась тяжелая, выстраданная внутренняя борьба. Постепенно, один за другим, сначала младший член, а затем и старший представители могущественной семьи Варма начали молча, но красноречиво переходить на сторону Вайолет. Дешпанде, во главе с Шантом, все еще оставались в середине, их нейтралитет теперь выглядел не осторожностью, а молчаливым, трусливым одобрением обвинений, страхом сделать окончательный выбор.
Киан Рой, наблюдавший за этой драмой с невозмутимым, как ему казалось, лицом, медленно, с чувством собственного достоинства поднялся со своего места. Его движение привлекло всеобщее внимание. — Совет, — произнес он весомо, — удаляется для принятия окончательного, судьбоносного решения по представленным доказательствам и вынесенным обвинениям. Семья Майяджи, — его взгляд упал на побледневших отца и сына, — просим вас выйти в соседнюю комнату и ожидать нашего приглашения.
В этот самый момент, воспользовавшись всеобщим замешательством и переходом внимания на Киана, Аян Майяджи попытался резким, стремительным движением незаметно скрыться через боковую потайную дверь, ведущую в служебные коридоры. Но едва его рука коснулась резной ручки, створки распахнулись, и на пороге, как из-под земли, выросли двое рослых, суровых стражей — Калидас, предвидящий любой ход, предусмотрел и это.