— Понимание — это роскошь, за которую приходится платить куда большую цену, чем вы можете себе представить, — его голос прозвучал почти как предупреждение, холодное и чёткое. — Вы копаетесь не в тех книгах, мисс Эштон. Истину вы не найдёте на этих полках. Здесь лишь пыль чужих историй.
— А где же? — её шёпот прозвучал вызовом, в котором слышались и отчаяние, и надежда.
Он приблизился ещё на шаг, и теперь она могла разглядеть мельчайшие детали — идеальную линию бровей, лёгкую усталость в уголках глаз, свидетельствующую о бессонных ночах, неприступную твёрдость в уголках губ. От него пахло дорогим сандаловым деревом и чем-то металлическим, холодным — может, оружием, а может, просто старой сталью библиотечных стеллажей.
— Истина написана на стенах заброшенных домов, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово отпечатывалось в сознании. — Она зашифрована в земле, которая помнит последний крик. Она в тишине, что воцарилась после того, как с карты города стёрли целую династию. Вы ищете справочники, мисс Эштон, а вам нужен ключ. И он не здесь.
В его словах не было предложения помощи — лишь констатация факта. Жёсткая, безпрекрасная. И в этом была своя, пугающая правда. —Почему вы мне это говорите? — спросила она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Что вам до этого?
— Потому что ваше появление в этой… ситуации… не было случайностью, — его взгляд на мгновение стал отстранённым, будто он смотрел сквозь неё на какую-то далёкую точку прошлого или будущего. — И потому что я дал обет. Не вам. Некоему человеку, чьё имя вы, возможно, никогда не узнаете. Вашему роду. Мы встретимся снова. Когда шахматная доска будет полностью расставлена. А пока… — он сделал паузу, и его глаза снова стали острыми на ней, — не недооценивайте Майяджи. И не переоценивайте свои силы. Одиночка в этой игре обречена.
Не дав ей возможности задать ещё один вопрос, осмыслить услышанное или просто выдохнуть, он развернулся с поразительной лёгкостью и бесшумно растворился в полумраке между стеллажами, оставив после себя лишь лёгкий шлейф сандала и ощущение, что она только что получила и суровое предупреждение, и зашифрованное приглашение на опасную, неизвестную ей игру, правила которой ей только предстояло узнать.
Последующие два часа пролетели в нервном, лихорадочном ожидании. Она не могла сосредоточиться на текстах, её мысли возвращались к его словам. «Ключ». «Игра». «Обет». Он не предлагал ей романтики или защиты; он предлагал ей суровое партнёрство в расследовании тайны, окутанной смертельной опасностью, где её род был лишь разменной монетой. И это пугало и притягивало одновременно, как вид бездны.
Обратная дорога в автобусе, ужин в недорогом кафе на Парк-стрит — всё прошло как в густом тумане. Все её мысли были заняты расшифровкой их разговора. Она ловила на себе взгляд Аяна — теперь более спокойный, самоуверенный, но от того не менее неприятный. Её маленькая ложь сработала, но, как и предупреждал Калидас, это было лишь временной передышкой, затишьем перед бурей.
— Так, хватит это скрывать! — улегшись в кровати под назойливый писк комаров у сетки, прошипела Сьюзи, выключая свет. — Ты весь вечер витаешь где-то в облаках, проигнорировала даже мой рассказ о том красивом студенте, который на меня смотрел в библиотеке! И ты периодически улыбаешься сама себе. Это он, да? Тот самый, холодный и небожительный библиотечный меценат? Признавайся!
— Не о чем говорить, Сьюз, — уклончиво ответила Вайолет, поворачиваясь на бок к стене. — Просто показался… очень неординарным человеком. Начитанным.
— «Неординарным человеком»! — фыркнула Сьюзи. — Да ты вся светишься изнутри, как лампочка! Ладно, храни свои секреты, Нэнси Дрю. Но я своё добью! Я же журналистка!
Но Вайолет уже не слышала. Её сознание тонуло в глубоком, настигшем её сразу же сне, таком же ярком и реальном, как и предыдущие.
Ей снилось. Она стояла в центре древнего храма, но не того, что была в прошлом сне. Он был больше, и напоминал руины. Стены были покрыты не иероглифами, а живыми, с узорами из золотого и фиолетового света, словно схема какого-то божественного компьютера. Перед ней на троне, сплетённом из корней баньяна и языков холодного пламени, восседала Богиня. Но это была не одна ипостась — в Ней угадывалась и созидающая, упорядочивающая сила Лакшми, и разрушительная, трансформирующая мощь Кали. Её лица она не видела, лишь ощущала исходящее от Неё всеобъемлющее, безличное знание, как от центральной базы данных.