— Ладно, — вздохнула она. — Похожу так ещё несколько дней. Так нужно.
В это время из ванной вышла Сьюзи, уже почти проснувшаяся. —О, кого я вижу! — она удивлённо подняла брови. — Это же англичанка! Вайолет Эштон, я снова узнаю свою одноклассницу! Решила, наконец-то, сменить свой индийский шик на что-то более… родное? Или это новый образ «я-вернулась-к-истокам-после-болезни»?
— Знаешь, я подумала и решила, что нужно… вернуться к истокам, — с трудом подбирая слова, ответила Вайолет, избегая её взгляда. — Надоело выделяться. Понимаешь?
— Понимаю… — протянула Сьюзи, но в её глазах читалось лёгкое недоверие. — Выглядишь… привычно.
Завтрак в отельном кафе прошёл для Вайолет в нервном напряжении. Она заставляла себя есть овсянку и тосты, хотя от запаха карри и специй, доносившегося из кухни, сводило скулы. Она ловила на себе случайные взгляды Аяна, который разливал кофе с невозмутимым видом. Казалось, её маска работает.
В автобусе по дороге в галерею Аян, стоя в проходе, начал свой рассказ. И это было поразительно. Это был не тот заискивающий или фальшиво-важный гид, каким он был последние дни. Его осанка выпрямилась, голос приобрёл низкие, уверенные бархатные нотки, жесты стали плавными и точными. Он говорил об истории галереи, о меценатах, об архитектуре здания. Это выглядело прямо как в их первый день знакомства, до всей этой истории с кулоном.
Вайолет украдкой наблюдала за ним. Его взгляд скользнул по ней, задержался на её нарочито простой одежде, на пустой шее, и в его глазах мелькнуло что-то — удовлетворение? Презрение? — и скрылось. Он окончательно убедил себя, что ей разонравился этот кулон. Первая часть её плана сработала.
Но пока он вещал об искусстве, мысли Вайолет были далеко. Она смотрела в окно на мелькающие улицы Калькутты и думала только об одном: будет ли он там? Появится ли Калидас Рой в галерее? Или его отсутствие накануне было знаком того, что он потерял к ней интерес?
Группа вышла на парадный белокаменный подъезд галереи. Прохладная тишина вестибюля после уличного гама оглушила. Аян повёл их вперёд, его голос, ровный и глубокий, легко заполнял пространство.
— Добро пожаловать в место, где душа современной Индии говорит на языке красок и форм… — начал он, и его речь заворожила даже вечно скептичную мисс Гловер.
Вайолет следовала за группой, но её внимание было рассеяно. Она скользила взглядом по залам, выискивая в полумраке у высоких окон, в дверных проёмах знакомую высокую фигуру в безупречном костюме. Её сердце замирало каждый раз, когда вдали мелькал тёмный силуэт мужчины, но это всегда оказывался кто-то другой — смотритель, другой посетитель.
А тем временем Аян блистал. Он водил их от полотна к полотну, и его комментарии были не заученными фактами, а живыми, образными мини-лекциями. Он говорил о «тонах рассвета над Гангом» на полотнах, о «ритмах таблы, переложенных на язык абстракции» в работах модернистов, о «поэзии в изгибе руки танцовщицы» на миниатюре.
Вайолет смотрела на него, заворожённая и ошеломлённая. Это был не тот Аян, которого она узнала за эти дни. Это был другой человек — умный, образованный, харизматичный. Она ловила его взгляд, надеясь увидеть в нём хоть каплю того высокомерия или алчности, которые видела раньше, но видела лишь спокойную, профессиональную уверенность, ту самую, что была в самом начале их путешествия. Это пугало её больше, чем его откровенная жадность. Пугала эта лёгкость перевоплощения.
В конце экскурсии, стоя у огромного окна, заливавшего зал светом, он подвёл итог. —Искусство — это не украшение жизни. Это её диагноз и прогноз. Индия, которую вы видите здесь, — это не страна-картинка для туристов. Это живой, сложный, страдающий и ликующий организм. Спасибо, что выслушали его сегодня.
Майяджи закончил свою речь. Раздались искренние, не вежливые аплодисменты. Вайолет хлопала автоматически, её голова была занята другим. Он стал таким, как был. Он не думал о ней, о её кулоне. Он забыл. Она должна была радоваться, но вместо этого чувствовала лишь лёгкую опустошённость и тревогу. Слишком уж всё было идеально.
Мисс Гловер объявила свободное время. Сьюзи тут же потянула её в соседний зал — «посмотреть на эти странные металлические штуки». Вайолет отговорилась головной болью и осталась стоять у той самой вазы эпохи Великих Моголов, которую так поэтично описывал Аян.