Она сделала ещё шаг, протягивая руку, уже почти касаясь грубой ткани его куртки. —Говори громче! Я не слышу!
В его позе, в том, как он отпрянул, читалась не злоба, а паника. Он резко, почти отчаянно мотнул рукой, ясно указывая взглядом за её спину, на приближающуюся группу и фигуру надзирателя, и отпрыгнул вглубь узкой щели между двумя огромными рулонами готовой ткани.
— Стой! — почти взвыла она от отчаяния и ярости и бросилась за ним.
Но было поздно. Раздался оглушительный, пронзительный свисток. Чья-то сильная, жилистая рука в грубой перчатке железной хваткой впилась в её плечо.
— Мисс Эштон! — проревел у неё над ухом хриплый, раздражённый голос фабричного надзирателя. — Это запретная зона! Немедленно вернитесь к группе! Вы нарушаете технику безопасности! Вы хотите получить травму?!
Она попыталась вырваться, бросив последний, отчаянный взгляд в ту сторону, где только что был незнакомец. Но там уже никого не было. Лишь колеблющаяся от сквозняка серая пластиковая полоса в дверном проёме, ведущем в какие-то задние дворы, указывала на путь его бегства.
Её грубо, без церемоний, отвели обратно к группе под осуждающие, ледяные взгляды мисс Гловер и любопытные, немного испуганные взгляды одноклассников. Аян смотрел на неё с каменным, нечитаемым лицом, но в самых уголках его плотно сжатых губ играла едва заметная, торжествующая улыбка. Он видел её маленькое, но унизительное поражение. И он всё понял. Понял, что её маска — всего лишь маска, а интерес к нему не угас.
Обратная дорога в душном автобусе прошла в гнетущем, неловком молчании, нарушаемом лишь рёвом мотора и нервным покашливанием мисс Гловер. Та, не откладывая дела в долгий ящик, устроила ей строгую, унизительную нотацию о «безответственном поведении», «недопустимом риске» и «эгоизме, ставящем под угрозу репутацию всей школы». Вайолет молча кивала, уставившись в запылённое окно, за которым мелькали убогие пейзажи окраин. Она была так близко! Ещё одна секунда — и она могла бы что-то узнать, услышать, понять. Теперь же Аян всё узнал. Он всё видел и наверняка всё прочёл в её порыве.
В её голове с навязчивой точностью заевшей пластинки прокручивался тот момент снова и снова: его испуг, его попытка что-то крикнуть, его панический, предупредительный жест. Он не хотел её пугать. Он пытался её предупредить. Но о чём?
В гостинице она молча, не отвечая на вопросы Сьюзи, поднялась в номер, с силой скинула ненавистные джинсы и забросила их в самый дальний угол чемодана, словно желая навсегда похоронить там свой провал. Она стояла у окна, глядя на вечернюю Калькутту, заливаемую неоновым светом реклам, и чувствовала себя последней дурой. Её план казался ей теперь детской, наивной игрой, а её попытка поймать тень — смешной и нелепой.
Она упустила свой шанс. И теперь снова осталась одна со своими вопросами, а единственный человек, который, возможно, знал все ответы, — Калидас — не оставил ей ни номера телефона, ни адреса, ни намёка на то, как можно с ним связаться. Лишь туманное «Мы встретимся снова».
Тень снова ускользнула. Осталось только щемящее, ускользающее чувство, что часы неумолимо тикают, а она топчется на месте, надевая глупые маски и играя в шпионов, в то время как где-то рядом, в тени, разворачивается настоящая игра, правила и ставки в которой ей до сих пор неведомы.
Вайолет не хотела ни с кем разговаривать. На все обеспокоенные вопросы и осторожные попытки Сьюзи разговорить её, она отмахивалась, огрызалась или отделывала односложными, сварливыми «нормально» и «отстань». К её чести, соседка не стала обижаться или лезть с расспросами дальше — она просто пожала плечами, решив, что у подруги просто скверный день, и погрузилась в свой журнал, оставив Вайолет наедине с её мрачными мыслями.
Когда Сьюзи наконец уснула, посапывая в такт работе вентилятора, Вайолет осторожно достала свой аметистовый кулон. Она прижала холодный камень к груди, к самому сердцу, пытаясь ощутить хоть какой-то отклик, хоть малейшую искру того странного тепла, той связи. Но камень молчал, оставаясь просто красивым, но безжизненным куском минерала. В полной тишине комнаты, под шум большого города за окном, она заснула с ним в руке, последняя надежда которой таяла с каждым часом.