Сьюзи ушла. Вайолет легла в постель, но сон не шёл. Её мозг обрабатывал события дня: пульсирующий кулон, страшный список и зловещую записку. Она провалилась в беспокойный сон, полный обрывочных образов: тени в коридорах, лицо Лайлы, чьи-то руки, протягивающие тот самый клочок бумаги. Она несколько раз просыпалась в холодном поту.
Утро встретило её не бодростью, а глухой, изматывающей усталостью. Она не болела — но её разум чувствовал себя так, будто её пропустили через мясорубку. Она увидела в зеркале бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Мистер Шарма, совершая утреннюю проверку, удовлетворённо отметил в журнале: «Состояние остаётся неудовлетворительным». И Вайолет поняла. Это был знак. Её организм требовал передышки. До праздника было ещё пять дней. А сегодня... сегодня ей был нужен день отдыха. День, чтобы собрать все силы перед решающей битвой. Она позволила себе эту роскошь — вымотаться, чтобы завтра быть железной.
После утренней суеты и отъезда группы на экскурсию в номер вернулась глубокая, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь гулом вентилятора и отдалёнными городскими шумами. Вайолет осталась одна. Новые правила были просты: мистер Гхош, добродушный портье с усами, будет заглядывать каждый час, чтобы убедиться, что она на месте и с ней всё в порядке. Унизительно, но не смертельно. Пять дней до праздника растягивались перед ней как долгая, но пока ещё спокойная река.
Она подошла к окну. Утреннее солнце заливало светом пыльные крыши Калькутты. Пять дней. Не так уж и мало. Можно выдохнуть. Можно подумать. Её пальцы привычно нашли аметистовый кулон. Камень был тёплым и спокойным, словно дремал, набираясь сил. Никаких тревожных сигналов, только ровная, умиротворяющая пульсация. Она сняла его, подержала в ладонях, чувствуя его вес и гладкость, а затем убрала в бархатный мешочек — не чтобы спрятать, а чтобы сохранить эту хрупкую ауру покоя.
Она приняла душ, смывая остатки вчерашнего нервного напряжения, надела лёгкий хлопковый халат и, наконец, позволила себе то, в чём отказывала все эти дни — ничегонеделание. Она взяла с тумбочки потрёпанный глянцевый журнал, который оставила Сьюзи, и устроилась в кресле у окна. Листала страницы с рекламой одеколонов и сари из шёлка, читала гороскопы и советы о красоте. Это было скучно, предсказуемо и бесконечно успокаивающе. Обычная жизнь обычных людей. Время от времени её взгляд задерживался на чистой тетради, лежавшей рядом. Мысли текли лениво, не требуя немедленной фиксации. «Калидас... Рои... Наследие...» — эти слова отскакивали от поверхности сознания, как галька от гладкой воды, не вызывая паники. У неё было время обдумать всё обстоятельно.
Около полудня раздался лёгкий стук — мистер Гхош с его ежечасной проверкой. —Всё в порядке, мисс Эштон? Ничего не нужно? — спросил он, заглянув в дверь с отеческой улыбкой. —Всё прекрасно, мистер Гхош, спасибо, — искренне улыбнулась ей в ответ Вайолет. — Просто отдыхаю. —О, это очень мудро! Отдых — лучшее лекарство! — Он сделал пометку в своём журнале и удалился.
После его ухода в дверь постучали снова. На пороге стояла юная горничная, почти девочка, с огромной охапкой свежего белья.
—Можно поменять, мемсахиб? — прошептала она, опустив глаза. Вайолет кивнула, разрешая войти. Девушка работала быстро и молча, лишь раз бросив на Вайолет короткий, испуганный взгляд. Заправляя простыню, она незаметно сунула под край матраса, у изголовья, маленький, туго свёрнутый бумажный треугольник. Сердце Вайолет ёкнуло, но она не подала вида. Когда горничная, закончив, направилась к выходу, Вайолет тихо спросила: —Как тебя зовут? Девушка вздрогнула, как пойманная птица. —М-малати, мемсахиб, — прошептала она и, не поднимая глаз, выскользнула из комнаты. Вайолет подождала, пока шаги затихнут в коридоре, затем подошла к кровати и достала записку. Бумага была грубой, обёрточной. На ней было выведено неровным, торопливым почерком: «Не доверяй человеку, чья работа — не его работа. И следи за ветром с востока.» Предупреждение было странным, почти поэтичным, и оттого ещё более загадочным. «Человек, чья работа — не его работа»? Мистер Гхош? Аян? Кто-то другой? А «ветер с востока»? Что это — метафора или реальное указание? В записке не было прямой угрозы, только намёк, призыв к бдительности. Она не стала сжигать записку. Она разгладила её и вклеила в свою тетрадь, на чистую страницу, как первый артефакт её собственного расследования. Рядом она вывела: «Малати? Союзник? Запугана?»