— Сьюз, я на минуточку, — сказала она, стараясь говорить максимально естественно. — Кажется, вижу вон в той лавке те самые благовония, которые мама просила привезти. Жди здесь, хорошо? Я быстро.
— Только не потеряйся! — крикнула ей вслед подруга, уже поглощённая выбором серёжек.
Сердце колотясь, Вайолет юркнула в боковой проход, а затем свернула в знакомый, пахнущий кардамоном и помойкой переулок, ведущий к чайной Лайлы. Синяя брезентовая занавеска была отодвинута, пропуская внутрь узкую полосу солнечного света. В пустой, прохладной лавке царила привычная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старых настенных часов с рекламой.
Лайла сидела на своём месте за прилавком из тёмного, отполированного временем дерева, неподвижная, как изваяние. Её пальцы с гипнотической плавностью перебирали зелёные листья чая в деревянной миске.
— Лайла-ди, — начала Вайолет, подойдя к прилавку и стараясь не выдать своё волнение. — Мне очень нужна ваша помощь. Послезавтра группа уезжает. Я не могу уехать. Мне нужно остаться. Я… — она замолчала, подбирая слова. — Я не могу попросить родителей, они не поймут. Они... они другие. Могу ли я… первое время пожить здесь? Я буду помогать вам, делать всю работу — мыть полы, заваривать чай, что угодно. Я прошу у вас убежища. Всего на несколько дней, пока не найду другой вариант.
Лайла медленно подняла на неё свои всевидящие глаза. В них не было ни удивления, ни сочувствия — лишь глубокая, неизбывная печаль и мудрость, от которой защемило в груди.
— Нет, дитя моё, — её голос прозвучал тихо, но с той непререкаемой окончательностью, что не оставляла места для споров. — Моё место — не твоё убежище. Это перекрёсток, где пути многих людей лишь ненадолго пересекаются, чтобы обменяться новостями, узнать судьбу или просто выпить чаю. Здесь слишком много глаз и слишком много ушей. Для тех, кто ищет тебя, это первое место, куда они придут. Ты невольно привлечёшь сюда беду. Не на меня — я стара и мне не страшно. На тех, кто ко мне ходит — на простых людей, у которых и так достаточно забот. Я не могу этого позволить. Это моя дхарма — хранить их покой, а не нарушать его.
Вайолет почувствовала, как по щекам текут предательские, горькие слёзы обиды и отчаяния. Она так надеялась на этот якорь, на эту хоть какую-то точку опоры в бушующем море неопределённости.
— Но куда же мне идти? — выдохнула она, и её голос дрогнул. — Я совсем одна.
— Твой путь должен лежать в другом месте, — твёрдо, почти сурово сказала Лайла. — Ты должна найти его сама. Это твоя карма, твоя дхарма. Не ищи лёгких путей, они часто ведут в тупик. И помни: тот, кто ищет готового убежища, часто находит клетку. Ты должна быть свободной, как ветер, чтобы сделать то, что должна. Свободной в своих решениях и в своих передвижениях.
Она резко отвернулась, принявшись снова перебирать чайные листья, ясно давая понять, что разговор окончен. Вайолет, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, вышла из чайной. Последняя надежда на быстрый и простой выход рухнула. Она оставалась совершенно одна в огромном, чужом, непредсказуемом городе.
Возвращаясь к Сьюзи, она заставила себя изобразить на лице лёгкое разочарование. —Ничего путного не нашла, — соврала она, разводя руками. — Все не то, не такое, как хотелось. Пойдём, я уже устала от этой толчеи.
На часах уже без пяти три. Они едва успели вернуться к гостинице, как у подъезда их уже поджидала мисс Гловер, сверяющая время по своим наручным часам с золотым браслетом.
— А я уже собиралась заносить вас в список пропавших без вести, — произнесла она с холодной укоризной. — Три часа — значит три часа, мисс Эштон, а не без пяти. Ладно, идите к себе, приведите себя в порядок. Скоро подъедут остальные, и мы всем коллективом поедем на ужин в то кафе. — Она посмотрела на свёрток в руках Вайолет. — Надеюсь, покупки того стоили.
После ужина, вернувшись в номер, Вайолет разложила на кровати яркое, безвкусное сари. Оно лежало там, как памятник её отчаянию и провалу. План рушился на глазах. Сьюзи, счастливая и возбуждённая, болтала о предстоящем отъезде, о том, как будет рассказывать всем в школе о своих индийских приключениях, о «романтическом свидании» Вайолет, а та лишь кивала, глотая подступающий к горлу комок безысходности.
Перед сном она достала свой аметистовый кулон. Он был холодным и безмолвным, словно обычный камень. Не было в нём ни тепла, ни намёка на поддержку. «Может, я всё выдумала? — пронеслось в голове. — Может, это просто красивый камень, а все эти знаки — игра моего воображения?»