Истерзанная сомнениями, она всё же закрыла глаза.
Сон пришёл к ней не сразу, а прорвался сквозь пелену тревоги внезапно и мощно.
Она стояла на плоской, пыльной крыше незнакомого высокого дома. Вся Калькутта лежала у её ног — море огней, прорезанное тёмными лентами узких улочек, купола храмов, силуэты фабричных труб. И тут с востока, подул сильный, тёплый, неожиданный ветер. Он обвил её, словно живой, и легко подхватил. Она летела над спящим городом, не чувствуя страха, лишь лёгкость и странное ощущение предназначения. Ветер шептал ей на ухо одно-единственное, повторяющееся слово: «Ищи... Ищи... Ищи...»
Внизу проплывали знакомые и незнакомые места: освещённые витрины Нью-Маркета, тёмные воды Хугли, ажурные мосты. И вот ветер стал стихать, опуская её ниже, в лабиринт узких переулков к северу от главного рынка. И она увидела его — небольшой, двухэтажный, старый дом из тёмного кирпича, скрытый в глубине двора-колодца. Его фасад был покрыт древней резьбой, а на тёмной деревянной двери был вырезан едва заметный, но знакомый знак — три вложенных друг в друга квадрата, точь-в-точь как на её кулоне. Ветер мягко опустил её прямо перед этой дверью.
Та сама собой бесшумно отворилась, и из прохладной, встречающей темноты навстречу ей вышла... её бабушка. Та самая, что когда-то сожгла коробку с рисунками на лондонском чердаке. Но теперь её лицо не выражало гнева или страха — оно светилось мирной, умиротворённой мудростью. Она молча улыбнулась Вайолет, взяла её за руку — и та почувствовала неожиданное, реальное тепло — и провела внутрь. В доме пахло старой, добротной древесиной, ладаном и миром. Это было не ощущение временного пристанища, а глубинное, неоспоримое чувство Дома. Того самого места, где тебя ждали.
«Здесь тебя не найдут», — прозвучал в её сознании голос бабушки, тихий и ясный. И Вайолет проснулась.
Она лежала в полной темноте, и сердце её билось ровно и спокойно. Все следы паники и отчаяния ушли, сменившись твёрдой, холодной решимостью. Лайла была права. Готовое убежище — это клетка. Убежище нужно найти самой. И сон дал ей не просто направление, а точный адрес. И знак. Тот самый знак.
Она посмотрела на часы. Светящиеся стрелки показывали четыре утра. За окном уже начинало сереть.
Завтра был последний день. Последний день группы в Калькутте. И первый день её настоящей охоты. Охоты на дом с тремя квадратами.
«ДОЛГ КРОВИ»
Предпоследнее утро в Калькутте повисло в воздухе густым, сладковатым томлением, словно сам город нехотя готовился отпустить их. Солнце, пробивавшееся сквозь дымку, золотило черепичные крыши и рекламные вывески, но не в силах было развеять тяжёлое, предгрозовое ощущение надвигающегося разрыва. Вайолет проснулась с ощущением свинцовой тяжести во всём теле и ледяной, кристальной ясностью в сознании. Сегодня был день, когда её жизнь должна была расколоться на «до» и «после».
В холле гостиницы царила нервная, приподнятая атмосфера, характерная для конца любой зарубежной поездки. Все говорили громче обычного, смеялись через силу, обменивались последними рупиями. Мисс Гловер, в своём неизменном твидовом костюме с плечевыми подкладками, выглядела уставшей, но довольной — конец мучительной ответственности был близок. В её руках был всё тот же кожаный планшет, а голос, усиленный необходимостью перекрыть общий гул, звучал как металлический скрежет.
— Ребята, внимание! — её голос прорезал гул, заставляя всех замолчать. — Сегодняшний день — снова ваш. Последний шанс закупиться сувенирами и впечатлениями. Свободное время до шести вечера. Явка в отеле строго к шести для инструктажа. Завтра подъём в шесть утра, в семь — выезд в аэропорт. Никаких опозданий, никаких эксцессов. Я хочу, чтобы всё прошло идеально. — Её взгляд, как радар, выхватил Вайолет из толпы. — Вайолет, с вами всё в порядке? Вы выглядите бледной.
— Всё прекрасно, мисс Гловер, — Вайолет заставила свои губы растянуться в самой беззаботной, типично подростковой улыбке, какую только могла изобразить. — Просто немного взволнована отъездом и… предвкушением сегодняшнего дня. Готова на подвиги.
— Хм, — директриса недоверчиво хмыкнула, сверкнув стеклами очков, но, поглощённая общими приготовлениями и необходимостью раздать всем карманные деньги на последние траты, отстала.