Территория напоминала декорации к старому, забытому чёрно-белому фильму. Заброшенный сад, где буйная тропическая растительность отвоевывала своё у подстриженных когда-то кедровых аллей и осыпавшихся мраморных фонтанов, в чашах которых теперь зеленела стоячая вода. Воздух был густым и сладким от запаха увядающих цветов, влажной земли и времени. Она шла по заросшей гравийной дорожке, сердце колотясь в горле, к главному входу.
Дверь была дубовой, тяжёлой, испещрённой трещинами. На тёмном дереве тоже был вырезан тот самый знак, почти стёршийся, но узнаваемый. Она толкнула её плечом, и та, скрипя, с неохотой поддалась, впустив её в прохладный, сумрачный простор огромного холла.
Пыль висела в воздухе густыми кружевами, лучи света, пробиваясь сквозь щели в ставнях, выхватывали из мрака призрачные контуры разбитой мебели, затянутой саванами, портреты в золочёных рамах, с которых на неё смотрели строгие, незнакомые лица в одеждах викторианской эпохи. Воздух пах стариной, забвением, пылью и тайной. Это был не просто дом. Это была память. Её память.
Она медленно прошла дальше, в какой-то зал, видимо, предназначенный когда-то для приёмов гостей или торжеств. Высокие потолки, остатки лепнины, пустые ниши для статуй.
— Я не ожидал встретить здесь кого-либо, — раздался спокойный, низкий, прекрасно знакомый голос.
Из-за массивной колонны в глубине зала вышел Калидас Рой. Он был один. На нём была не безупречная городская одежда, а простая льняная курта тёмно-синего цвета, и в его руке он держал не кожаный портфель, а старый, видавший виды керосиновый фонарь. Он выглядел здесь не случайным гостем, а… своим. Его взгляд скользнул по её сари, по её лицу, но в нём не было удивления. Лишь глубокая, сосредоточенная, изучающая внимательность.
— Вы? — выдохнула Вайолет, непроизвольно отступая на шаг. Её рука инстинктивно потянулась к кулону, который она скрывала под складками шали на груди. — Что вы здесь делаете?
— Я мог бы задать вам тот же вопрос, мисс Эштон, — он сделал несколько неторопливых шагов вперёд, его взгляд скользил по интерьеру с видом знатока, оценивающего состояние имущества. — Это место… оно давно принадлежит моей семье. Мы присматриваем за ним. Из уважения к прошлому. — Он остановился, глядя на неё. Его лицо было серьёзным, непроницаемым. — А вы? Что привело вас сюда, в эту глушь? И откуда у вас этот…? — Он не закончил, лишь аккуратно кивнул в сторону её груди, где угадывался контур кулона.
В голове Вайолет промелькнуло — он увидел его в чайной, запомнил. Его слова повисли в прохладном, пыльном воздухе. Он ничего не знал. Или делал вид. Он просто был здесь. И это было страннее и страшнее любой разоблачительной речи.
И тут в Вайолет что-то надломилось. Давление последних дней, одиночество, страх, тяжёлое, давящее величие этого места — всё это вырвалось наружу водопадом слов. Она рассказала ему всё. О кулоне, о его даре, о снах, о богине, о всепоглощающем страхе, о мудрой Лайле, о своём окончательном решении остаться. О том, что она, возможно, последняя наследница древнего рода, о котором никто не помнит. Она не назвала имени «Виджрантх», боясь сглазить. Она просто изливала душу единственному человеку, который, казалось, мог понять. Который стоял здесь, в этом заброшенном доме, с фонарём в руке, и смотрел на неё не как на сумасшедшую английскую школьницу, а с неподдельным, глубоким, почти клиническим интересом.
Она ждала насмешки, недоверия, холодного отчуждения. Но он слушал молча, не перебивая, и в его тёмных, невозмутимых глазах читалось нечто большее, чем вежливость. Какое-то… безмолвное узнавание.
Когда она замолчала, запыхавшись, в зале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь её собственным прерывистым дыханием. Во время её речи она бессознательно вытащила кулон из-под шали, и теперь аметист лежал на её ладони, слабо поблёскивая в луче света.
Калидас медленно покачал головой, его взгляд был прикован к камню. —Удивительно, — произнёс он наконец, и его голос звучал приглушённо, почти благоговейно, что было странно контрастно его обычной холодности. — Я… чувствую, что вы говорите правду. Как бы невероятно это ни звучало. — Он сделал паузу, обводя взглядом зал, этот немой свидетель былого величия. — Моя семья, род Роев, — он произнёс это с спокойным, не нуждающимся в доказательствах достоинством, — тоже древняя. Мы храним свои традиции. И мы… чувствуем связь с местами вроде этого. С их историей. С их болью. — Он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде читалась неподдельная серьёзность. — Я не знаю, что именно связывает вас с этим домом, мисс Эштон. Но я верю, что эта связь есть. И я чувствую, что вы в настоящей опасности.