После выхода из самолёта влажная, обжигающе-тёплая атмосфера Калькутты обрушилась на них как стена. Воздух был сладким, тяжёлым и густым, пах дымом, цветами и речной водой. Забрав свои чемоданы с ленты транспортера, который скрипел и периодически останавливался, они вышли из зоны прибытия.
У обочины, в облаке выхлопных газов и под прицелом десятков любопытных взглядов, их ждал потрёпанный бежевый автобус с потёртой обивкой сидений и заляпанными грязью стёклами. Рядом с ним стоял молодой человек лет девятнадцати. Он был одет в аккуратные светлые брюки и белую рубашку с короткими рукавами, и его улыбка была ослепительно белой на фоне смуглой кожи.
— Намасте, — он сложил ладони вместе у груди в традиционном приветствии. — Меня зовут Аян Майяджи. Я буду вашим проводником по Калькутте.
В голове Вайолет, как вспышка, пронеслось: «Аян... Одно из имён Брахмы-создателя. И ещё оно означает «путь»... Майяджи — известная бенгальская фамилия...»
Её мысли прервал громкий, полный сомнения голос мисс Гловер:
— Вы? Вы будете нашим гидом? Простите, но вы не кажетесь... достаточно опытным для такой ответственности. Где мистер Варма, с которым мы переписывались?
— О, это очень хороший вопрос, мадам! — рассмеялся Аян, и его глаза сощурились от искреннего веселья. — Мистер Варма — мой дядя. Он внезапно заболел, а я только что вернулся из университета в Дели и вызвался помочь. Я вырос на улицах Калькутты. История этого города — это история моей семьи. Я знаю каждый его камень. Обещаю, вы будете в полной безопасности.
Мисс Гловер, немного смущённая, отступила, всё ещё не выглядев убеждённой.
— Ну что ж... У нас не остаётся выбора. Все, заходим в автобус! Быстро! И не забывайте свои вещи!
Поездка до гостиницы была оглушительной симфонией звуков и запахов. Аян, стоя в начале салона с самодельным мегафоном, комментировал всё, что они видели за окнами, переключаясь с беглого английского на мелодичный бенгали, чтобы что-то крикнуть водителю или ответить на вопрос уличного торговца, сунувшего через окно охапку жасмина. Он показывал им величественные, но обветшалые колониальные здания викторианской эпохи, соседствующие с ветхими лачугами, огромный ажурный мост через реку Хугли, храмы, украшенные гирляндами цветов. Вайолет ловила каждое его слово, а странное жжение от кулона на её груди наконец утихло, сменившись тёплым, ровным пульсированием, будто ритмичным биением второго сердца, нашедшего свой ритм.
Гостиница, куда их привезли, была наследием колониальной эпохи — когда-то роскошная, теперь немного обветшалая, с потемневшими от времени портретами в позолоченных рамах и медными табличками на дверях, но всё ещё сохранявшая следы былого величия. Комнаты были просторными, с высокими потолками и вертящимися потолочными вентиляторами, которые лениво рассекали влажный, спёртый воздух. В каждой — по две односпальные кровати с пологами из москитной сетки. Вайолет, естественно, поселили с Сьюзи.
Уставшие, но возбуждённые, они быстро разобрали вещи. За окном уже давно стемнело, но город не умолкал ни на секунду — его гул, состоящий из криков, музыки, сигналов машин и непонятного гула тысяч голосов, доносился сквозь стекло, словно живое, дышащее существо. Сьюзи, позевав и пожаловавшись на духоту, почти сразу же уснула.
Но Вайолет не могла уснуть. Она лежала и смотрела в потолок, где танцевала тень от лопастей вентилятора. Ладонь сама потянулась к кулону на груди. Он был тёплым и успокаивающим. И когда сон наконец-то накрыл её, сны пришли сразу — яркие, насыщенные, гиперреалистичные, как будто кто-то повысил контрастность её сознания.
Снова пещера. Снова холодный, фиолетовый свет аметиста в её руке, освещающий путь. Только на этот раз она шла быстрее, увереннее, будто знала дорогу. Многорукий силуэт впереди стал сильнее, приобретая форму. Это была не абстрактная фигура — это была женщина. Её кожа была цвета грозовой ночи, волосы — спутанной чёрной гривой, а глаза, которые она вдруг открыла, полыхали бездонным, всевидящим огнём. Она была одновременно ужасающей и прекрасной, первозданной и вечной. Она молча манила Вайолет к себе, протянув одну из множества рук, и Вайолет, не чувствуя ни капли страха, а лишь непреодолимое тяготение, шла навстречу.
Она была уже совсем близко. Губы её приоткрылись, и имя сорвалось с них шёпотом, полным не страха, а узнавания: