— Доброе утро, — тихо произнесла Вайолет, входя.
Все взгляды устремились на нее. Киан кивнул с одобрением, заметив ее собранный вид. Рея на мгновение оторвалась от газеты, ее взгляд был оценивающим, но лишенным вчерашней неприязни. Лакшми улыбнулась. Калидас поднял на нее глаза, и в его взгляде мелькнуло облегчение — он, видимо, ожидал увидеть ее разбитой.
— Доброе утро, Вайолет. Присаживайся, — пригласил Киан, жестом указывая на свободное место рядом с собой. — Чай остывает.
Она села, служанка тут же подала ей пиалу с дымящимся ароматным напитком. Вайолет сделала глоток. Теплота чая с кардамоном, имбирем и гвоздикой разлилась по телу, завершая ощущение утреннего умиротворения.
Казалось, буря миновала. На несколько минут воцарилась идиллия, нарушаемая лишь шелестом газеты, звоном ложек и криками птиц в саду.
Идиллию взорвал стук. Не вежливый звонок, а настойчивый, властный, повторяющийся удар тяжелого молотка о дубовую дверь. Стук, не терпящий возражений.
Все замерли. Выражение лица Киана стало настороженным. Он обменялся быстрым взглядом с Калидасом. Рея медленно опустила газету. Даже Лакшми почувствовала напряжение и отложила книгу.
В комнату вошел один из охранников, обычно невозмутимый сикх с окладистой бородой. Сейчас его лицо было серьезным, а в глазах читалась тревога.
—Сахиб, — его голос был глуховатым. — У ворот… Аян Майяджи. И… с ним Мохан Майяджи. Они требуют впустить их.
Имя «Мохан Майяджи» повисло в воздухе, словно ядовитый запах. Киан медленно поставил пиалу на стол. Его пальцы сжались в кулак, костяшки побелели.
—Мохан? — его голос прозвучал тихо и опасно. — Он не переступал этот порог с тех пор, как мы с отцом выгнали его отсюда двадцать лет назад. Смелость… или глупость? — Он мрачно взглянул на охранника. — Впусти их. Давайте послушаем, какую новую ложь он принес.
— Впусти их, — повторил Киан, и его голос зазвучал сталью. — Но обыщи их. И будь наготове.
Охранник кивнул и вышел. В гостиной воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и отдаленным гулом просыпающегося города. Калидас встал, заняв позицию между дверью и Вайолет. Его поза была расслабленной, но глаза внимательно следили за входом. Рея бесшумно поднялась и отошла к окну, словно инстинктивно ища путь к отступлению. Лакшми замерла, широко раскрыв глаза.
Через несколько минут в дверном проеме появились двое фигур, за которыми следил бдительный взгляд охраны.
Аян шел сзади. Его лицо было бледной, напряженной маской, он избегал смотреть прямо на кого-либо, особенно на Вайолет. Но все внимание было приковано к человеку, который шел впереди.
Мохан Майяджи. Мужчине было около пятидесяти, но он нес свой возраст с неоспоримым, ледяным достоинством. Он был высок и худощав, его костюм из тонкой белой ткани был безупречен, как и безупречно отутюженный его дхоти. В его руке, сжимавшей набалдашник трости из темного дерева с серебряной головой кобры, читалась не старческая слабость, а готовность к применению силы. Его лицо, испещренное морщинами, казалось, было высечено из желтоватого мрамора — непроницаемое и холодное. Его глаза, цвета старого олова, медленным, оценивающим взглядом обвели комнату, на мгновение задержавшись на каждом из присутствующих, с особым, ядовитым интересом скользнув по Рее, прежде чем окончательно остановиться на Вайолет. В его взгляде не было ни ненависти, ни страха — лишь холодное, безжалостное любопытство коллекционера, рассматривающего новый, неожиданный экспонат.
— Киан Рой, — его голос был низким, глуховатым, словно скрип несмазанных механизмов. — Прошло много лет. Твой дом не изменился. Все так же пахнет стариной и… самоуверенностью.
— Недостаточно много, Мохан, — парировал Киан, не предлагая сесть и не делая шага навстречу. Он оставался на своем месте, демонстрируя, кто здесь хозяин. — Твое присутствие оскверняет мой дом. У тебя есть ровно две минуты, чтобы сказать то, зачем пришел, и исчезнуть.
Старший Майяджи улыбнулся, тонкие губы изогнулись в безрадостной гримасе.
—Все тот же вспыльчивый, недальновидный мальчишка. Я пришел не к тебе, Киан. Я пришел к ней. — Он небрежным движением трости указал на Вайолет, и этот жест был полон такого презрительного превосходства, что ее спине пробежали мурашки. — Чтобы предотвратить новую трагедию. Или, по крайней мере, отсрочить неизбежное.