— Ты? Предотвращать трагедии? — фыркнула Рея, не оборачиваясь от окна, но в ее голосе, помимо привычной ярости, слышалось напряжение, граничащее с паникой.
Мохан медленно, почти театрально, повернул к ней свое ледяное лицо. Его взгляд стал пристальным, почти ностальгическим, но от этого не менее опасным.
—Ты особенно должна бы это понимать, Рея. Ты ведь помнишь, каково это — быть разменной монетой в войне между нашими семьями. Разве не так? Твоя мать, моя дорогая двоюродная сестра, пролила немало слез, выдавая тебя замуж за этого… — он сделал легкий, уничижительный жест тростью в сторону Киана, — …но это был единственный способ остановить кровопролитие. Пусть и ненадолго. Ты носишь нашу кровь. И должна знать, что мы не лжем, когда речь идет о выживании. Нашем выживании.
Рея побледнела так, что ее лицо почти слилось с белизной сари. Ее пальцы впились в спинку кресла до белизны костяшек. Она ничего не сказала, но ее молчание, ее напряженная спина были красноречивее любых слов. Это было молчаливое, унизительное признание.
— Я пришел не к тебе, — повторил Мохан, обращаясь к Вайолет, словно отмахиваясь от Реи как от назойливой мухи. — Девушка. Ты носишь имя, которое должно было кануть в Лету. Ты играешь в игру, правил которой не знаешь, ставки в которой не понимаешь, а противника не видишь.
— Я не играю, — тихо, но с неожиданной для нее самой твердостью ответила Вайолет, заставляя себя держать его ледяной, гипнотизирующий взгляд. — Я принимаю то, что принадлежит мне по праву рождения и крови.
— По праву? — Старик горько, беззвучно усмехнулся. — Какое право? Право крови? Крови Виджрантх? — Он произнес имя с таким откровенным презрением, что Вайолет внутренне содрогнулась. — Они не «исчезли», девочка. Их стерли. С лица земли. За грехи гордыни, за игру с силами, которые они никогда не должны были касаться. Они копали слишком глубоко, заглядывали слишком далеко и призвали то, с чем не смогли совладать. Они были не мучениками, а безответственными глупцами, обрекшими на гибель всех, кто им служил.
Он сделал шаг вперед, и его трость глухо стукнула по полированному мрамору пола. Звук эхом разнесся по тихой комнате.
—И тот, кто уничтожил их тогда, — его голос стал тише, но от этого лишь зловещее, — он дремлет. Он стережет свой покой. И он не потерпит их возвращения. Твое появление здесь, твои детские попытки надеть на себя корону, которую ты не можешь удержать, — это спичка, поднесенная к пороховой бочке. Ты не возродишь свой род. Ты лишь повторишь его судьбу и потянешь за собой в небытие всех, кто осмелится тебя защитить. — Его пронзительный взгляд скользнул по Роям, намеренно задержавшись на бледной, как полотно, Рее. — Включая тех, кто уже однажды заплатил слишком высокую цену за иллюзию мира.
В комнате повисло ошеломленное, гнетущее молчание. Взгляд Киана метался между женой и Моханом, на его лице боролись гнев, недоверие и ужасающая догадка.
— Ты лжешь, — прошептал Калидас, но в его голосе уже не было прежней железной уверенности, лишь юношеское смятение перед холодной, безжалостной логикой кошмара.
— Правда редко бывает удобной или красивой, мальчик, — холодно парировал Мохан, даже не удостоив его взглядом. — Мы, Майяджи, были управляющими. Мы стояли в тени трона. Мы видели все. Мы знали, к чему идет дело. И когда грянул гром, мы сделали единственное, что могли в той ситуации — мы попытались спасти то, что осталось. Именно мы спасли этот город от того, что могло бы вырваться наружу, если бы Виджрантх пали окончательно и бесконтрольно. Мы заплатили за это собственной честью. Репутацией. И… — он снова ядовито посмотрел на Рею, — браками наших дочерей, отданными в семьи тех, кто считал нас грязью под ногами.
Он повернулся к Вайолет, и его выражение стало почти что отеческим, что было страшнее открытой угрозы.
—Я пришел не угрожать. Я пришел предложить тебе выбор. Единственный разумный выход. Оставь это. Сними с себя этот аметист — этот символ проклятия. Откажись от имени. От прав. Вернись в свой Лондон, к своим родителям. Забудь эту сказку, как страшный сон. Или… — его голос стал зловеще тихим, шепотом смерти, — ты разбудишь того, чей сон лучше не тревожить. И тогда не будет ни Виджрантх, ни Роев, ни Майяджи. Не будет этого дома, этого города. Будет только тишина. И пепел.