Отворачиваюсь.
– Перерыв уже закончился, – бросаю я и иду к лифту.
Кабинет МРТ находится на первом этаже, в отдельном крыле. Толкаю дверь в операторскую – там Виталик, наш рентгенолог, уже запустил сканирование.
– Ева Сергеевна, – он крутится на стуле. – К Сафину? Только начали, минут двадцать ещё.
– Подожду.
Сажусь рядом, смотрю на экран. Срезы мозга в реальном времени – серое, белое, извилины, желудочки. Для меня это – как читать книгу. Бабушка научила – капитан медицинской службы Волжанская, военный нейрохирург с тридцатилетним стажем. Она таскала меня в свой госпиталь с двенадцати лет, совала в руки снимки и говорила: «Смотри, Евочка. Видишь тень? Это не просто пятно. Это чья-то жизнь. Научишься читать – научишься спасать».
Я научилась.
Через стекло вижу Амира – лежит в трубе аппарата неподвижно, только ступни торчат наружу. Большие ступни.
– Виталик, сделай мне ещё диффузионно-взвешенные последовательности. И ангиографию. И распечатай на плёнку, хочу посмотреть руками.
– На плёнку? – он удивлённо поднимает брови. – Ева Сергеевна, у нас же всё цифровое. Кто сейчас с плёнки смотрит?
– Я смотрю.
Он пожимает плечами и кивает. Знает, что спорить бесполезно.
Плёнка – это бабушкино. Она говорила: «Компьютер покажет то, что запрограммирован показать. А ты должна видеть то, что есть». Может, старомодно. Но я до сих пор ловлю на плёнке то, что иногда пропускаю на экране.
Двадцать минут тянутся медленно. Слежу за снимками, делаю пометки. Виталик молчит – знает, что я не люблю болтовню во время работы. Наконец аппарат замолкает. Стол выезжает из трубы. Амир садится, и я вижу его лицо через стекло – бледное, напряжённое.
– Я к пациенту, – говорю Виталику. – Снимки на почту, и плёнку не забудь.
Выхожу в коридор, захожу в кабинет МРТ. Амир сидит на краю стола, свесив ноги вниз. Больничная пижама – синяя, мешковатая – на нём смотрится как дизайнерский костюм.
Несправедливо. Так не бывает.
– Как себя чувствуете? – спрашиваю ровно.
Поднимает голову. Зелёный взгляд в упор. Несколько секунд молчит.
– Нормально.
– Голова кружится? Тошнит?
– Немного.
– Это нормальная реакция после МРТ. Пройдёт. Можете пока посидеть.
Делаю запись в блокноте, чувствуя его взгляд – тяжёлый, давящий.
– Ева.
– Меня зовут Ева Сергеевна. Или доктор Волжанская.
– Доктор Волжанская, – произносит так, будто выплёвывает горькое. – Когда я смогу играть?
– Я ещё не видела снимки.
– Ты на них пялилась двадцать минут.
Поднимаю глаза. Он смотрит на стекло операторской.
Чёрт.
– Предварительно – без грубых повреждений, – говорю сухо. – Но нужны дополнительные обследования. Нейропсихологическое тестирование, вестибулярные пробы, осмотр окулиста.
– Сколько?
– Два-три дня на диагностику. Потом посмотрим.
– Финал через пять дней.
– Я в курсе.
Он спрыгивает со стола. Его ведёт в сторону, но он тут же выравнивается. Не покажет свою слабость, даже если ноги подкашиваются.
– То есть можешь не успеть поставить меня на ноги.
– Я сделаю всё, что от меня зависит. Остальное будет зависеть от Вашего организма и Вашего поведения.
– Моего поведения? – вскидывает брови.
– Постельный режим. Никаких телефонов, телевизоров, яркого света. Минимум раздражителей. Сон, покой. Будете соблюдать – шансы окажутся выше, и...
– Понял, – обрывает резко.
Подхожу ближе. Достаю из кармана фонарик.
– Присядьте и посмотрите на свет.
Он медленно садится и смотрит на фонарик. Свечу в глаза – левый, правый. Зрачки реагируют нормально. Но смотреть в эти глаза с такого расстояния – пытка. Та же зелень. Тот же взгляд. Десять лет, а я до сих пор помню.
– Реакция зрачков в норме, – говорю и отступаю.
Его рука вдруг перехватывает моё запястье.
Замираю.
Пальцы горячие, сухие, жёсткие. Обхватывают так, что чувствую его пульс. Или свой. Не разберёшь.
– Почему ты здесь? – голос низкий, тихий.
Смотрю на его руку. Потом на него.
– Отпустите.
– Ответь.
– Я работаю здесь. Отпустите, пожалуйста.
Несколько секунд он не двигается. Потом разжимает пальцы. На запястье остаётся след – не синяк, просто ощущение. Фантомное тепло.
– Вас проводят в палату, – говорю ровно. – Отдыхайте.
Иду к двери.
– Ева.
Не оборачиваюсь.
– Почему в этом городе?
Останавливаюсь у двери. Рука на ручке.
– А где мне ещё быть? – спрашиваю тихо. – В Москве?
Он молчит.
Выхожу и закрываю дверь. В коридоре пусто. Смотрю на запястье – туда, где были его пальцы. Ничего не видно. Но я чувствую.