– Сядь, – командую я. – На кровать.
– А «пожалуйста»?
– Сядь, пожалуйста, или я уйду и вернусь завтра утром.
Надоела уже вся эта фамильярность. Хочешь по-простому? Вот, получай!
Он садится. Смотрит на меня снизу вверх, и от этого взгляда мне будто бы перекрывают воздух. Внутренне подсобравшись, достаю фонарик, свечу в глаза. Зрачки реагируют нормально.
– Смотри вправо. Влево. Вверх. Вниз.
Он выполняет молча. Я проверяю рефлексы, координацию, задаю стандартные вопросы. Всё в норме. Динамика положительная.
– Ну? – спрашивает он, когда я убираю молоточек.
– Лучше. Но это не значит, что ты здоров.
– Это значит, что я выйду отсюда через четыре дня и сыграю финал.
– Это значит, что мы продолжим наблюдение.
– Ева.
– Ева Сергеевна, – уже по инерции бодаюсь.
– Ева, – повторяет он жёстче. – Мне похуй на наблюдение. Через четыре дня – финал. Я должен играть.
– Ты должен вылечиться.
– Мне уже лучше.
– Лучше – не значит здоров. У тебя второе сотрясение за сезон. Если выйдешь на лёд раньше времени и получишь третье...
– Не получу.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что я – лучший.
Самоуверенный, упрямый, невозможный. Ничего не изменилось за десять лет.
– Ты – идиот, – говорю спокойно. – Самоуверенный идиот.
– Это комплимент? – хмыкает Амир.
– Это диагноз.
Он встаёт. Резко, быстро – я не успеваю отступить. И идёт прямо на меня. Пячусь назад и врезаюсь спиной в стену. Его руки упираются в эту же стену по обе стороны от моей головы.
– Тогда вылечи меня, доктор, – тяжело смотрит мне в глаза.
– Амир...
– Вылечи. За четыре дня. Ты же лучшая, так? Сергей Борисович сказал – лучший невролог в клинике.
– Я не могу нарушить медицинский протокол.
– Можешь. Если захочешь.
– Я не хочу.
– Почему?
– Потому что это незаконно. Потому что это опасно. Потому что...
– Потому что это я?
Он наклоняется ближе. Его дыхание касается моих губ.
– Ты нарочно, да? – голос низкий, хриплый. – Ты хочешь держать меня здесь, чтобы я не сыграл. Чтобы отомстить.
– Ты в себе, Сафин?
– А что мне думать? Десять лет молчания, и вдруг ты – мой врач. Удобно.
– Я не выбирала тебя своим пациентом!
– Но и не отказалась.
– Потому что я – профессионал!
– Профессионал, – он усмехается. – Тогда веди себя как профессионал. Поставь меня на ноги – и я уйду из твоей жизни. Навсегда.
Слово «навсегда» бьёт под рёбра. Пихаю его в грудь. Чёртову обнажённую и шикарную грудь.
– Я не собираюсь нарушать закон, – говорю ровно. – Хочешь уйти раньше – пиши отказ от лечения. Тебя никто не держит.
– Что?
– Отказ от лечения. По собственному желанию. Подписываешь бумагу – и свободен. Хоть сейчас.
– И ты меня отпустишь? – изумляется.
– Это твоё право. Я не тюремщик.
– А если я сдохну на льду?
– Это будет твой выбор. Не мой.
Повисает тишина. Тяжёлая, густая. Он отступает. Опускает руки, отходит к окну.
Теперь я могу дышать.
– Я узнал про Данилу, – говорит вдруг, не оборачиваясь.
Внутри всё сжимается.
– Что?
– Погуглил и увидел. Мне жаль, Ева.
– Мне не нужна твоя жалость.
– Почему ты не сказала?
– А должна была? – голос звенит, но мне плевать. – Должна была позвонить тебе и сказать: привет, мой брат умер, как дела? Мы к тому времени уже семь лет не общались, Амир. С какой стати я должна была тебе что-то рассказывать?
Он поворачивается. На лице – что-то странное. Не злость. Что-то, похожее на боль.
– Я бы приехал.
– Что?
– Если бы ты позвонила. Если бы сказала. Я бы приехал.
В горле встаёт комок, глаза жжёт.
– Мне не нужно было, чтобы ты приезжал. Мне нужно было, чтобы ты...
Осекаюсь.
– Что? – он делает шаг ко мне. – Чтобы я что?
– Неважно.
– Ева.
– Неважно, – повторяю жёстче. – Это было три года назад. Данилы больше нет. Ты здесь ни при чём.
– Я был при чём, когда мы были вместе. Он был твоим братом. Почти стал моим.
– «Почти» не считается.
– Тогда что считается?!
Голос срывается на крик. Мы оба замираем, повисает тишина. Он явно и сам такого не ожидал.
– Мне пора, – говорю наконец. – Домой.
Он усмехается – криво, невесело.
– Домой. Тебя кто-то ждёт?
Молчу.
– Парень? – он склоняет голову набок. – Муж? Хотя нет. Точно не муж. Ты же до сих пор Волжанская.
– Я оставила свою фамилию, – отвечаю ровно. – И да. Меня ждёт муж.
Ложь срывается с языка раньше, чем я успеваю подумать. Глупая, детская, ядовитая.