- Леди Фанни!
- Но ведь вы вышли за папа, не питая к нему ни малейшей склонности. Вы мне тысячу раз это повторяли!
- А если вы не любили отца до брака, то уж потом и вовсе его не обожали, - со смехом вмешался Уильям. - Мы с Фан хорошо помним, как наши досточтимые родители изволили браниться. Верно, Фан? А наш братец Эсмонд поддерживал мир в семье.
- Ах, не напоминай мне об этих ужасных, вульгарных сценах, Уильям! вскричала маменька. - Когда ваш отец пил слишком много, он превращался в безумца, что должно бы послужить вам предостережением, сударь, ибо и вы приобретаете эту мерзкую привычку.
- Вы, сударыня, не нашли счастья, выйдя замуж за человека, который вам не нравился, и титул вашего сиятельства вам ничего с собой не принес, всхлипывая, сказала леди Фанни. - Что толку от графской короны, если приданого у тебя не больше, чем у жены какого-нибудь лавочника? Да и многие из них гораздо богаче нас! Недавно на нашей площади в Кенсингтоне поселилась вдова бакалейщика с Лондонского моста, и у ее дочек втрое больше платьев, чем у меня. И хотя им прислуживает только один слуга и две горничные, я знаю, что они едят и пьют в тысячу раз лучше нас, а не довольствуются, как мы, остатками холодного жаркого, пусть его и подают на серебре и в доме у нас полно наглых, ленивых бездельников-лакеев!
- Ха-ха! Я рад, что обедаю во дворце, а не дома! - сказал мистер Уилл. (Мистер Уилл благодаря протекции тетушки получил через графа Пуффендорфа, Хранителя Королевской (и Высочайшей Курфюрстовой) Пудреной комнаты, одну из мелких придворных должностей - помощника хранителя пудры.)
- Почему я не могу быть счастливой, обходясь только моим собственным титулом? - продолжала леди Фанни. - Ведь таких людей очень много. Наверное, они счастливы даже в Америке.
- Да-с! Со свекровью, которая, судя по тому, что мне о ней известно, сущая мегера, с завывающими индейцами, и с опасностью лишиться скальпа или попасть на обед диким зверям всякий раз, когда ты идешь в церковь.
- Ну, так я не пойду в церковь, - сказала леди Фанни.
- Пойдешь, пойдешь - и с первым, кто тебя об этом попросит, Фан! захохотал мистер Уилл. - И старушка Мария тоже, да и любая женщина - все вы на один лад! - И Уилл продолжал смеяться, очень довольный своим остроумием.
- Чему это вы смеетесь, любезные мои? - осведомилась госпожа Бернштейн, выглядывая из-за гобелена, которым была занавешена дверь на галерею, где они беседовали.
Уилл уведомил ее, что его матушка и сестрица грызутся (что отнюдь не было редкостью, как отлично знала госпожа Бернштейн), потому что Фанни решила выйти за кузена - за дикого индейца, а ее сиятельство ей не разрешает. Фанни возмутилась. С самого первого дня, когда маменька запретила ей разговаривать с этим молодым человеком, она и двумя словами с ним не обменялась. Она помнит, что приличествует ее положению. И она не хочет, чтобы ее скальпировали индейцы или съели медведи.
Лицо госпожи де Бернштейн выразило недоумение.
- Если он остается не из-за тебя, то из-за кого же? - спросила она. Возя его по гостям, вы старались выбирать такие дома, где все женщины или уроды, или еще не вышли из младенчества, а мне кажется, что мальчик достаточно горд и в молочницу не влюбится, а, Уилл?
- Гм! Это дело вкуса, сударыня, - ответил Уилл, пожимая плечами.
- Вкуса мистера Уильяма Эсмонда - верно. Но не этого мальчика. Эсмонды, воспитанные его дедом, не строят куры на кухне.
- Что же, сударыня, могу только сказать, что вкусы бывают разные. И людская моего брата - совсем не плохое место для таких похождений. А если это не Фан, то остаются только горничные и старушка Мария.
- Мария! Невозможно! - Но госпожа Бернштейн не успела еще договорить, как ей внезапно пришло в голову, что "та перезрелая Калипсо и вправду могла пленить ее юного Телемака. Она припомнила десятки известных ей случаев, когда молодые люди влюблялись в пожилых женщин. Она вспомнила, как часто в последнее время Гарри Уорингтон исчезал из дома, - она приписывала эти отлучки его увлечению скачками. Она вспомнила, что нередко, когда он исчезая, Марии Эсмонд тоже нигде не было видно. Прогулки по тенистым аллеям, воркование в садовых беседках или за подстриженными, живыми изгородями, как бы случайное пожатие руки в полутемных коридорах, нежные и кокетливые взгляды при встречах на лестнице - живое воображение, глубокое знание света, а весьма вероятно, я значительный опыт, накопленный ею самой в былые дни, привели госпоже де Бернштейн на память эти уловки и ухищрения как раз в ту минуту, когда она произносила слово "невозможно".
- Невозможно, сударыня? Ну, не знаю, - возразил Уилл. - Маменька предупредила Фан, чтобы она держалась от него подальше.
- А, так ваша маменька действительно предупреждала Фанни об этом?
- Разумеется, дорогая баронесса?
- Еще как предупреждала! Она исщипала Фанни руку до синяков. Ну, и грызлись они из-за этого!
- Глупости, Уильям! Постыдись, Уильям! - хором произнесли те, о ком шла речь.
- А когда мы узнали, какой он богач, то виноград, выходит, зелен, только и всего. Но теперь, когда молодую птичку от него отпугнули, он, может быть, охотится за старой, вот так! Невозможно! Почему? Ведь вы знавали старую леди Суффолк, сударыня?
- Уильям! Как ты смеешь упоминать леди Суффолк в разговоре с тетушкой?
По физиономии молодого джентльмена скользнула усмешка.
- Потому что леди Суффолк была при дворе в особом фаворе? Ну так ее уже сменили другие.
- Сударь! - вскричала госпожа де Бернштейн, у которой, возможно, были свои причины, чтобы оскорбиться.
- Но ведь сменили? А то кто же такая миледи Ярмут? И разве леди Суффолк не влюбилась в Джорджа Беркли и не вышла за него, когда была совсем старухой? Более того, сударыня, если я чего-нибудь не перекутал, - а мы за нашим столом слышим все, о чем говорят в городе, - так Гарри Эстридж был без ума от вашей милости, когда вам уже перевалило за двадцать, и, позволь вы ему, предложил бы вам сменить фамилию в третий раз.
Это упоминание о романтическом эпизоде, случившемся уже на закате ее дней и к тому же хорошо известном всему свету, не только не рассердило госпожу де Бернштейн, как предыдущий намек Уилла на то, что его тетушка была в фаворе при дворе Георга II, но наоборот, привел ее в хорошее расположение духа.
- Au fait {Действительно (франц.).}, - - сказала она, задумчиво постукивая хорошенькой ручкой по столу и, без сомнения, вспоминая юного безумца Гарри Эстриджа, - ты прав, Уильям: в том, что и старики и молодые способны натворить глупостей, нет ничего невозможного.