Бунт юного Гарри Уорингтона застал госпожу де Бернштейн настолько врасплох, что она смогла ответить на него лишь вспышкой гнева, как мы видели это, прощаясь с ней в предыдущей главе. Но прежде чем она удалилась, ее глаза метнули две злобные молнии в леди Фанни и в ее маменьку. Леди Мария за своими пяльцами осталась незамеченной и даже не подняла голову, чтобы посмотреть вслед тетушке или перехватить взгляды, которыми обменялись ее сестра и мачеха.
"Так, значит, сударыня, несмотря ни на что, вы все-таки?.." — словно вопрошал материнский взгляд.
"Что — все-таки?" — спрашивали глаза леди Фанни.
Но что толку от невинного вида? Она казалась просто растерянной. И вид у нее был далеко не такой невинный, как у леди Марии. Будь она виновата, она сумела бы придать себе невинное выражение с гораздо большей ловкостью, заранее позаботившись отрепетировать его для нужной минуты. Но каким бы ни было выражение глаз Фанни, маменька смотрела на нее так грозно, словно хотела их вырвать.
Однако леди Каслвуд не стала производить означенную операцию тут же на месте, точно гнусные варвары в авторской ремарке "Короля Лира". Если ее сиятельству бывает угодно вырвать глаза дочери, она удаляется с улыбкой, обнимая свою дорогую девочку за талию, и выцарапывает их, когда остается с ней наедине.
— О, так вы не желаете поехать с баронессой в Танбридж-Уэлз? — вот все, что она сказала кузену Уорингтону, ни на секунду не переставая сиять светской улыбкой.
— И наш кузен совершенно прав, — вмешался милорд, (Глаза, опущенные на пяльцы, вдруг на миг поднялись.) — Молодой человек не должен только бездельничать и развлекаться. Иногда ему следует перемежать забавы чем-нибудь полезным, а слушать скрипки и прогуливаться по курзалам в Танбридж-Уэлзе или Бате он еще успеет. Мистеру Уорингтону предстоит управлять большим поместьем в Америке, так пусть он ознакомится с тем, как ведется хозяйство в наших английских имениях... Уилл показал ему конюшню и псарню, а также модные игры, в которые, мне кажется, кузен, вы играете не хуже своих учителей. После уборки урожая мы покажем ему английскую охоту на птиц, а зимой пригласим на лисью травлю. Хотя между нами и нашей виргинской тетушкой было некоторое охлаждение, мы все-таки кровные родственники. Прежде чем мы позволим кузену вернуться к его матушке, надо поближе познакомить его с домашней жизнью английского джентльмена. Я хотел бы не только охотиться с ним, но и читать: вот почему я приглашал его остаться у нас подольше и составить мне компанию в моих занятиях.
Милорд говорил с такой подкупающей искренностью, что его мачеха, сводный брат и сводная сестра сразу же спросили себя, какие тайные замыслы он лелеет. Трое последних часто устраивали небольшие комплоты, составляли оппозицию или роптали против главы дома. Когда он пускал в ход этот искренний тон, догадаться о том, что под ним скрывалось, было невозможно: нередко проходили месяцы, прежде чем тайное становилось явным. Милорд не утверждал — "это истина", но только — "я хочу, чтобы мои домашние согласились с этими словами и поверили Им". Следовательно, отныне считалось, что у милорда Каслвуда появилось похвальное желание лелеять семейные привязанности, а также просвещать, развлекать и наставлять своего юного родственника, и что он очень полюбил юношу и желает, чтобы Гарри некоторое время оставался вблизи его особы.
— Что затевает Каслвуд? — осведомился Уильям у матери и сестры, когда они вышли в коридор. — Стойте! Ей-богу, знаю!
— Ну, Уильям?
— Он намерен втянуть его в игру и отыграть у него виргинское поместье. Вот что!
— Но ведь у мальчика нет виргинского поместья, чтобы его проигрывать, возразила маменька.
— Если мой братец не задумал чего-нибудь, так пусть меня...
— Перестань! Конечно, он что-то задумал. Но что?
— Не надеется же он, что Мария... Мария же Гарри в матери годится, задумчиво произнес мистер Уильям.
— Чепуха! С ее-то старушечьим лицом, белобрысыми волосами и веснушками! Невозможно! — воскликнула леди Фанни и как будто вздохнула.
— Разумеется, ваша милость тоже чувствует склонность к ирокезу! вскричала маменька.
— Право, сударыня, я не способна настолько забыть свой ранг и обязанности! Если он мне и нравится, это еще не значит, что я выйду за него. Этому, ваше сиятельство, вы меня, во всяком случае, научили.
— Леди Фанни!
— Но ведь вы вышли за папа, не питая к нему ни малейшей склонности. Вы мне тысячу раз это повторяли!
— А если вы не любили отца до брака, то уж потом и вовсе его не обожали, — со смехом вмешался Уильям. — Мы с Фан хорошо помним, как наши досточтимые родители изволили браниться. Верно, Фан? А наш братец Эсмонд поддерживал мир в семье.
— Ах, не напоминай мне об этих ужасных, вульгарных сценах, Уильям! вскричала маменька. — Когда ваш отец пил слишком много, он превращался в безумца, что должно бы послужить вам предостережением, сударь, ибо и вы приобретаете эту мерзкую привычку.
— Вы, сударыня, не нашли счастья, выйдя замуж за человека, который вам не нравился, и титул вашего сиятельства вам ничего с собой не принес, всхлипывая, сказала леди Фанни. — Что толку от графской короны, если приданого у тебя не больше, чем у жены какого-нибудь лавочника? Да и многие из них гораздо богаче нас! Недавно на нашей площади в Кенсингтоне поселилась вдова бакалейщика с Лондонского моста, и у ее дочек втрое больше платьев, чем у меня. И хотя им прислуживает только один слуга и две горничные, я знаю, что они едят и пьют в тысячу раз лучше нас, а не довольствуются, как мы, остатками холодного жаркого, пусть его и подают на серебре и в доме у нас полно наглых, ленивых бездельников-лакеев!
— Ха-ха! Я рад, что обедаю во дворце, а не дома! — сказал мистер Уилл. (Мистер Уилл благодаря протекции тетушки получил через графа Пуффендорфа, Хранителя Королевской (и Высочайшей Курфюрстовой) Пудреной комнаты, одну из мелких придворных должностей — помощника хранителя пудры.)
— Почему я не могу быть счастливой, обходясь только моим собственным титулом? — продолжала леди Фанни. — Ведь таких людей очень много. Наверное, они счастливы даже в Америке.
— Да-с! Со свекровью, которая, судя по тому, что мне о ней известно, сущая мегера, с завывающими индейцами, и с опасностью лишиться скальпа или попасть на обед диким зверям всякий раз, когда ты идешь в церковь.
— Ну, так я не пойду в церковь, — сказала леди Фанни.
— Пойдешь, пойдешь — и с первым, кто тебя об этом попросит, Фан! захохотал мистер Уилл. — И старушка Мария тоже, да и любая женщина — все вы на один лад! — И Уилл продолжал смеяться, очень довольный своим остроумием.
— Чему это вы смеетесь, любезные мои? — осведомилась госпожа Бернштейн, выглядывая из-за гобелена, которым была занавешена дверь на галерею, где они беседовали.
Уилл уведомил ее, что его матушка и сестрица грызутся (что отнюдь не было редкостью, как отлично знала госпожа Бернштейн), потому что Фанни решила выйти за кузена — за дикого индейца, а ее сиятельство ей не разрешает. Фанни возмутилась. С самого первого дня, когда маменька запретила ей разговаривать с этим молодым человеком, она и двумя словами с ним не обменялась. Она помнит, что приличествует ее положению. И она не хочет, чтобы ее скальпировали индейцы или съели медведи.
Лицо госпожи де Бернштейн выразило недоумение.
— Если он остается не из-за тебя, то из-за кого же? — спросила она. Возя его по гостям, вы старались выбирать такие дома, где все женщины или уроды, или еще не вышли из младенчества, а мне кажется, что мальчик достаточно горд и в молочницу не влюбится, а, Уилл?
— Гм! Это дело вкуса, сударыня, — ответил Уилл, пожимая плечами.
— Вкуса мистера Уильяма Эсмонда — верно. Но не этого мальчика. Эсмонды, воспитанные его дедом, не строят куры на кухне.
— Что же, сударыня, могу только сказать, что вкусы бывают разные. И людская моего брата — совсем не плохое место для таких похождений. А если это не Фан, то остаются только горничные и старушка Мария.
— Мария! Невозможно! — Но госпожа Бернштейн не успела еще договорить, как ей внезапно пришло в голову, что "та перезрелая Калипсо и вправду могла пленить ее юного Телемака. Она припомнила десятки известных ей случаев, когда молодые люди влюблялись в пожилых женщин. Она вспомнила, как часто в последнее время Гарри Уорингтон исчезал из дома, — она приписывала эти отлучки его увлечению скачками. Она вспомнила, что нередко, когда он исчезая, Марии Эсмонд тоже нигде не было видно. Прогулки по тенистым аллеям, воркование в садовых беседках или за подстриженными, живыми изгородями, как бы случайное пожатие руки в полутемных коридорах, нежные и кокетливые взгляды при встречах на лестнице — живое воображение, глубокое знание света, а весьма вероятно, я значительный опыт, накопленный ею самой в былые дни, привели госпоже де Бернштейн на память эти уловки и ухищрения как раз в ту минуту, когда она произносила слово "невозможно".