— Твои глаза ничего не умеют скрывать, душа моя. И почему вам, женщинам, так не терпится поскорее продать и выдать замуж своих дочерей? Нам, мужчинам, вовсе не хочется с ними расставаться. И мне, например, этот юноша нравился бы куда меньше, если бы я думал, что он собирается похитить у меня одну из моих милых девочек.
— Право, Мартин, я сама так счастлива, — ответила любящая жена и мать, бросая на мужа самый нежный взгляд, — что, натурально, хочу, чтобы мои дочери последовали моему примеру и тоже были счастливы!
— Ах, так вы считаете, миссис Ламберт, что хорошие мужья — совсем не редкость и их можно подбирать каждый день: стоит только выйти за ворота, а он уж там лежит, точно куль с углем?
— Но, сэр, разве не само провидение распорядилось, чтобы этот молодой человек упал с лошади у наших ворот, а потом оказался сыном моей школьной товарки и старинной подруги? — осведомилась его жена. — Это не может быть просто случай, уж поверьте, мистер Ламберт!
— И, конечно, это тот самый незнакомец, которого ты три вечера подряд видела в пламени свечи?
— И в камине тоже, сэр! Два раза уголек выскочил совсем рядом с Тео. Можешь, конечно, смеяться, а все-таки приметам лучше верить! Разве я не видела совершенно ясно, что ты возвращаешься с Минорки и разве ты не приснился мне в тот самый день и час, когда тебя ранили в Шотландии?
— А сколько раз ты видела, что меня ранили, когда я был цел и невредим, душа моя? Сколько раз ты видел; что я болен, когда со мной не случалось ровно никакой беды? Ты вечно что-нибудь предсказываешь, и, конечно, хоть изредка твои пророчества должны сбываться. Ну, пойдем. Оставим нашего гостя спать, а сами пойдем к девочкам: им пора заниматься французским.
С этими словами добрый джентльмен взял жену под руку, и они спустились по широкой дубовой лестнице в обширную старинную прихожую, где по стенам висели портреты многих усопших Ламбертов, достойных мировых судей, воинов и помещиков, каким был и полковник, с которым мы только что познакомились. Полковник обладал мягким лукавым юмором. Французский урок, который он разбирал со своими дочерьми, включал сцену из комедии господина Мольера "Тартюф", и папенька всячески подшучивал над мисс Тео, называл ее "мадам" и церемонно ей кланялся. Девицы прочитывали с отцом одну-две сцены его любимого автора (в те дни девицы были не менее скромны, чем теперь, хотя их речь и была несколько более вольной), и папенька очень смешно и с некоторой игривостью произносил слова Оргона из этой знаменитой пьесы.
Оргон
Ну вот, все хорошо. Вы, Марианна, мне
Всегда казалися смиренною вполне,
Поэтому я вас всегда любил сердечно.
Марианна
Отцовская любовь ценна мне бесконечно.
Оргон
Отлично...
Что вы скажете о нашем новом друге?
Марианна
Кто? Я?
Оргон
Вы. Но к своим прислушайтесь словам.
Марианна
Что ж, я о нем скажу все, что угодно вам. (Читая эту последнюю строку, мадемуазель Марианна смеется и против воли краснеет.)
Оргон
Ответ разумнейший. Скажите же, что, мол, он
От головы до ног достоинств редких полон,
Что вы пленились им и вам милей всего
Повиноваться мне и выйти за него {*}.
{* Мольер. Тартюф, или Обманщик, д. II, явл. 1.
Перевод М. Лозинского.}
— Не правда ли, Эльмира, мы очень мило прочли эту сцену? — со смехом спросил полковник, поглядев на жену.
Эльмира и их дочери были в восторге от чтения Оргона — как, впрочем, почти от всего, что говорил или делал полковник Ламберт. А ты, о друг-читатель, можешь ли ты рассчитывать на верность безыскусственного и нежного сердца — и притом не одного? Можешь ли и ты среди милостей, которыми одарило тебя небо, назвать любовь верящих в тебя женщин? Очисти собственное твое сердце и постарайся, чтобы оно было достойно их. И на коленях, на коленях благодари за ниспосланную тебе милость! С ней не сравнятся никакие иные сокровища. Все награды, сулимые честолюбием, богатством, наслаждениями, — лишь суета, не приносящая нам ничего, кроме разочарования. Их жадно хватают, за них радостно дерутся, но вновь и вновь усталый победитель убеждается, что они не стоят ровно ничего. Но любовь не кончается с жизнью, простирается за ее пределы. Мне кажется, мы уносим ее с собой за порог могилы. Разве мы не любим тех, кто ушел от нас? Так неужели мы не можем надеяться, что и они нас любят и что когда мы, в свою очередь, умрем, любовь к нам останется жить в двух-трех верных сердцах?
Но скажите, почему, с какой стати, зачем эта проповедь? Видите ли, о семье Ламбертов я знаю гораздо больше, чем вы, снисходительный читатель, кому я только что их представил, — да это и естественно: как вы могли их знать, если никогда прежде о них не слышали? Возможно, мои друзья вам не понравятся: людям редко нравятся новые знакомые, когда им представляют их с неумеренными и пылкими похвалами. Вы говорите (вполне естественно): "Как! H это все? И вот от этих-то людей он без ума? Но ведь дочка вовсе не красавица, маменька добродушна и, возможно, была когда-то недурна, хотя от ее прелестей не сохранилось ничего, а что до папеньки, то он человек самый заурядный". Пусть так. Но признайтесь, разве зрелище честного человека, его честной любящей жены и любящих, послушных детей вокруг них не трогает вас и не радует? Если вас познакомят с таким отцом семейства и вы увидите горячую нежность на любящих лицах, окружающих его, и то ласковое доверие и любовь, которые сияют в его собственных глазах, неужели вы останетесь холодны и равнодушны? Если вам доведется гостить в доме такого человека и увидеть, как поутру или ввечеру он, его, дети и слуги соберутся вместе во имя Некое, неужели вы не присоединитесь смиренно к молитве этих слуг и не завершите ее благоговейным "аминь"? В этот первый вечер его пребывания в Окхерсте Гарри Уорингтону в полубреду, вызванном снотворным питьем, вдруг почудилось, что он слышит вечерний псалом, и что поет его любимый брат Джордж, и что он дома, — и, успокоенный этой мыслью, больной снова крепко заснул.
^TГлава ХХII^U
Выздоровление
Убаюканный этими гармоничными звуками, наш юный больной погрузился в сладостный сон и всю ночь провел в приятном забытьи, а проснувшись, увидел, что в окно льются лучи летнего солнца и что у полога кровати, улыбаясь, стоят его добрые хозяин и хозяйка. Он почувствовал невероятный голод, и доктор разрешил ему тут же съесть вареного цыпленка, которого, как объяснила ему супруга доктора, приготовила одна из ее дочерей.
Одна из ее дочерей? Юноше вдруг припомнился смутный образ молоденькой девушки с розовыми щеками и черными локонами — двух молоденьких девушек, которые с улыбкой стояли у его ложа и внезапно исчезли, едва он пришел в себя. А затем, затем в его воображении возник образ другой женщины — правда, прелестной, но пожилой... ну, во всяком случае, далеко не молоденькой... и со встав... О, ужас и раскаяние! Он в отчаянии завертелся на постели, оттого что в его памяти всплыли кое-какие обстоятельства. Бездонная пропасть времени зияла между ним и прошлым. Давно ли он услышал, что эти жемчуга были фальшивыми... что эти золотые локоны — всего лишь накладка? Очень, очень давно, когда он был мальчиком, наивным мальчиком. А теперь он — мужчина, почти старик. С тех пор ему обильно пустили кровь, у него был небольшой жар, он почти сутки ничего не ел> он выпил снотворное и долго спал крепким сном.
— Что с вами, дитя мое? — воскликнула добрейшая миссис Ламберт, заметив его движение.
— Ничего, сударыня, в плече закололо, — ответил Гарри. — Я, конечно, говорю с моим хозяином и хозяйкой? Вы были ко мне так добры!
— Но ведь мы с вами старые друзья, мистер Уорингтон. Мой муж, полковник Ламберт, знавал вашего батюшку, а я училась вместе с вашей маменькой в Кенсингтонском пансионе. Вы сразу перестали быть чужим для нас, как только ваша тетушка и кузина сказали нам, кто вы такой.
— Они здесь? — спросил Гарри с несколько растерянным видом.
— Эту ночь они провели, наверное, уже в Танбридж-Уэлзе. Вчера они прислали из Рейгета верхового узнать, как вы себя чувствуете.
— Ах, я вспомнил! — сказал Гарри, поглядывая на свое забинтованное плечо.