— О! Вот, значит, как вы разговариваете в вашей Виргинии? осведомилась мисс Ехидность.
— Иногда мы бываем грубоваты, сударыня, и не всегда умеем скрыть дурное настроение, — ответил он медленно, сдерживая дрожь гнева, а взгляд обращенных на нее глаз метал молнии. После этого Этти уже ничего не видела ясно, пока не оказалась рядом с матерью. Никогда еще лицо Гарри не казалось ей таким красивым и благородным.
— Ты что-то бледна, милочка! — восклицает маменька, тревожась, как тревожатся все pavidae matres {Заботливые матери (лат.).}.
— Тут холодно... то есть жарко. Благодарю вас, мистер Уорингтон. — И она делает ему трепетный реверанс, а Гарри отвешивает ей глубочайший поклон и удаляется к другим своим гостям. Его душит такой гнев, что сперва он ничего не замечает вокруг.
Из рассеянности его выводит новая перепалка — между его тетушкой и герцогиней Куинсберри. Когда королевская фаворитка проходила мимо герцогини, ее светлость устремила на ее сиятельство испепеляющий взор надменных глаз, которые были теперь далеко не так ослепительны, как в дни ее юности, когда они "все сердца зажгли огнем", с аффектированным смехом повернулась к соседу и обрушила на добродушную ганноверскую даму непрерывный огонь высокомерного смеха и язвительных шуток. Графиня продолжала играть в карты, не замечая, а может быть, не желая замечать, — как ее враг поносит ее. Между герцогским домом Куинсберри и королевской семьей существовала давняя неприязнь.
— Как вы все поклоняетесь этому идолу! Я ничего и слушать не хочу! И вы ничуть не лучше всех остальных, добрейшая моя госпожа Бернштейн! — заявила герцогиня. — Ах, мы живем в поистине христианской стране! Как умилился бы ваш почтенный первый муж, епископ, при виде этого зрелища!
— Прошу извинения, но я не вполне поняла вашу светлость.
— Мы обе стареем, добрейшая моя Бернштейн, а может быть, мы не понимаем тогда, когда не хотим понимать. Таковы уж мы, женщины, мой юный ирокез.
— Я не поняла слов вашей светлости о том, что мы живем в христианской стране, — сказала госпожа де Бернштейн.
— Ну что тут понимать, добрейшая моя! Я сказала, что мы — истинные христиане, потому что мы так легко прощаем! Разве вы не читали в юности или не слышали, как ваш супруг, епископ, повествовал с кафедры, — о том, что иудейскую женщину, обличенную в неправедной жизни, фарисеи тут же побивали камнями? О, мы теперь не только не побиваем подобную женщину камнями, но и взгляните! — холим ее и лелеем! Любой человек здесь поползет на коленях вокруг всей залы, прикажи ему эта женщина. Да-да, госпожа Вальмоден, можете сколько угодно поворачивать ко мне свою накрашенную физиономию и хмурить свои крашеные брови! Вы знаете, что я говорю про вас, и я буду и дальше говорить про вас! Я сказала, что любой мужчина в этой комнате проползет вокруг вас на коленях, если вы ему это прикажете.
— Я мог бы назвать вам, сударыня, двух-трех, кто этого не сделает, — с гневом возразил мистер Уорингтон.
— Так не медлите же! Дайте мне прижать их к сердцу! — воскликнула старая герцогиня. — Кто они? Представьте их мне, мой милый ирокез! Составим партию из четырех честных мужчин и женщин — то есть если нам удастся подобрать еще двух партнеров, мистер Уорингтон.
— Нас трое, — заметила баронесса Бернштейн с вымученным смешком. — Мы можем играть с болваном.
— Но, сударыня, кто же третий? — спросила герцогиня, оглядываясь по сторонам.
— Сударыня! — вскричала старая баронесса. — Ваша светлость может сколько ей угодно похваляться своей честностью, которая, без сомнения, выше всяких подозрений, но будьте любезны не подвергать сомнению мою честность в присутствии моих близких родственников!
— Ах, как она вспылила из-за какого-то слова! Право же, милочка, я убеждена, что вы так же честны, как почти все собравшееся здесь общество.
— Которое, быть может, недостаточно хорошо для ее светлости герцогини Куинсберри, герцогини Дуврской (хотя в этом случае она, разумеется, могла бы сюда и не приезжать!), но это лучшее общество, какое только мой племянник был в силах собрать здесь, сударыня, и он предложил лучшее, что у него было. Гарри, мой милый, ты, кажется, удивлен — и не без основания. Он не привык к нашим обычаям, сударыня.
— Сударыня, он обрел здесь тетушку, которая может научить его всем нашим обычаям и еще многому другому! — воскликнула герцогиня, постукивая веером.
— Она попробует научить его быть равно обходительным со всеми его гостями — старыми и молодыми, богатыми и бедными. Таков виргинский обычай, не правда ли, Гарри? Она скажет ему, что Катерина Хайд сердита на его старую тетку, что в молодости они были подругами и что им не следует ссориться теперь, когда они обе состарились. И она скажет ему правду, не так ли, герцогиня? — Тут баронесса сделала своей собеседнице несравненный реверанс, и битва, грозившая разразиться между ними, так и не началась.
— Черт побери, точь-в-точь Бинг и Галиссоньер! — заметил преподобный Сэмпсон, когда Гарри на следующее утро пересказывал своему наставнику происшествия прошлого вечера. — А я-то думал, что нет на земле силы, которая была бы способна помешать им вступить в бой!
— Но ведь им обеим под семьдесят пять, не меньше! — со смехом возразил Гарри.
— Однако баронесса уклонилась от сражения и с неподражаемым искусством вывела свой флот из-под вражеского огня.
— Но чего ей было бояться? Вы же сами говорили, что моя тетушка находчивостью и остроумием поспорит с любой женщиной, и, значит, ей не страшно никакое злоязычие вдовствующих герцогинь!
— Гм... Быть может, у нее были свои причины для миролюбия!
Сэмпсон прекрасно знал, в чем заключались эти причины: репутация бедняжки баронессы была вся в изъянах и прорехах, так что любая насмешка по адресу госпожи Вальмоден могла быть равно отнесена и на ее счет.
— Сударь! — в изумлении вскричал Гарри. — Вы, кажется, намекаете, что репутация моей тетки баронессы де Бернштейн не безупречна!
Капеллан поглядел на юного виргинца с безграничным удивлением, и Гарри понял, что в жизни его тетушки была какая-то неблаговидная история, о которой Сэмпсон предпочитает умалчивать.
— Боже великий! — со стоном произнес Гарри. — Так, значит, их в нашем роду две таких...
— Каких две? — осведомился капеллан.
Но Гарри прервал свою речь и густо покраснел. Он вспомнил, от кого (как мы вскоре откроем) почерпнул сведения о втором пятне на семейной чести, и, закусив губу, умолк.
— В прошлом всегда можно отыскать много неприятного, мистер Уорингтон, — сказал капеллан. — Поэтому лучше его совсем не касаться. Человек, будь то мужчина или женщина, живущий в нашем греховном мире, непременно становится жертвой сплетен, и, боюсь, достойнейшая баронесса не была в этом отношении счастливее своих ближних. От злоречия нет спасенья, мой юный друг. Вы лишь недавно поселились среди нас, но уже, к сожалению, могли в этом убедиться. Однако была бы чиста совесть, а остальное — пустяки! — При этих словах капеллан возвел очи горе, словно желая показать, что его собственная совесть белее потолка над ним.
— Так, значит, тетушке Бернштейн приписывают что-то очень дурное? спросил Гарри, вспоминая, что его мать ни разу ни единым словом не обмолвилась о существовании баронессы.
— О sancta simplicitas! {О, святая простота! (лат.).} — пробормотал капеллан. — Все это сплетни, любезный сэр, восходящие к тем временам, когда ни вас, ни даже меня еще не было на свете. Истории вроде тех, которые рассказывают о ком угодно — de me, de te {Обо мне, о тебе (лат.).}. A вам известно, какая доля истины была в том, что рассказывали о вас самих.
— Черт бы побрал этого негодяя! Пусть только какой-нибудь мерзавец посмеет чернить милую старушку! — воскликнул юный джентльмен. — Ах, ваше преподобие, мир полон лжи и злословия!
— А вы только теперь начинаете в этом убеждаться, любезный сэр? подхватил священник с самым елейным видом. — Чью репутацию не пытались очернить? Милорда, вашу, мою — да кого угодно! Мы должны безропотно переносить это и прощать по мере сил.
— Прощайте себе на здоровье! Этого требует ваш сан. Но я, черт побери, не собираюсь прощать! — провозгласил мистер Уорингтон, и вновь его кулак со стуком опустился на стол. — Пусть только кто-нибудь посмеет в моем присутствии чернить милую старушку, и я оттаскаю его за нос, не будь мое имя Генри Эсмонд... Здравствуйте, полковник Ламберт. Вы снова, сэр, застаете нас, когда мы только-только встаем. Мы с его преподобием и кое с кем из молодежи засиделись вчера допоздна после того, как дамы разъехались. Надеюсь, сэр, ваша супруга и дочери в добром здравии? — Гарри поспешно поднялся, сердечно здороваясь со своим другом полковником Ламбертом, который явился к нему с утренним визитом и вошел в комнату в сопровождении мистера Гамбо (последний все предпочитал делать неторопливо) как раз в ту минуту, когда Гарри, переходя от слов к делу, показывал, как именно он будет таскать Злоречие за нос.