- Боже милостивый, Этти! - вскричал я, пораженный этой несуразной логикой. - Разве это я захотел покинуть вашу сестру? Разве я не стремился сдержать слово и разве не ваш отец воспротивился этому и заставил меня пообещать, что я не буду даже пытаться ее увидеть? А мое слово, моя честь это мое единственное достояние!
- Ну да, конечно, ваше слово, ваша честь! Вы сдержали свое слово, данное ему, и нарушили - данное ей! Вот она - ваша честь! Да будь я мужчиной, я бы уж сумела объяснить вам, во что я ее ставлю - вашу честь! Ах да, я забыла - вы же обязались не нарушать порядка и спокойствия и не имеете права... О, Джордж, Джордж! Разве вы не видите, в каком я горе? Я просто в отчаянии и сама не знаю, что говорю. Не покидайте ее! У нас дома никто этого не понимает. Они думают иначе. Но ведь никто не знает ее так, как я, а я говорю вам: она умрет, если вы ее оставите. Скажите мне, что вы этого не сделаете. Сжальтесь надо мной, мистер Уорингтон, и верните мне мою дорогую сестричку! - И так это пылкое, обезумевшее от горя создание изливало на меня то свой гнев, то свои мольбы и от язвительных укоров переходило к слезам. Правильно ли наш маленький эскулап оценил болезнь своей дорогой пациентки? Правда ли, что для нее не существовало иного лекарства, кроме того, о котором молила Этти? Разве другие не страдали столь же жестоко, когда кто-то был отторгнут от их сердца, не пережили такую же лихорадку и такой же упадок сил, не лежали на одре болезни, видя избавление разве что в смерти, и тем не менее в конце концов восстали от одра и долго еще потом влачили свои дни, пока не сошли в могилу? Но любовь эгоистична, ей нет дела до чужих чувств и страданий, а наша любовь казалась нам столь огромной, словно равной ей еще не существовало на земле и не было влюбленных, которые бы страдали так, как мы. Иначе в лице этой юной, страстной заступницы за сестру мы увидели бы перед собой другой пример - пример того, как нежное, пораженное любовным недугом сердце может молча страдать, переболеть и оправиться. Разве не так было с самой Этти? Ее сестра и я, когда наша любовь была еще легка и бездумна, не раз в минуты нежной доверчивой болтовни черпали особую тайную усладу и чувство спокойной уверенности, обращаясь к неудачной любви Этти. Мы словно сидели у горящего камина и прислушивались к завыванию ветра за окном или гуляли по берегу mari magno {Большого моря (лат.).} и смотрели на борющийся с бурей корабль. И, теснее приникнув друг к другу, мы наслаждались своим счастьем и со снисходительным сочувствием взирали на несчастья других. Не будем бежать от истины. Признаем, что, подчинившись воле обстоятельств, мы могли бы со временем примириться с нашей разлукой. Теперь, в мои преклонные лета, располагающие к скептицизму, я склонен такую возможность допустить. Но в те далекие дни я всей душой стремился разделить опасения и страхи пылкой маленькой Этти и безоглядно поверить, что разлука со мной будет стоить жизни самому дорогому для меня существу. Был ли я неправ? Сейчас я уже не решусь с уверенностью ответить на этот вопрос. Я могу сомневаться в самом себе (или, как мне кажется, не сомневаться), но только не в Тео, а она, конечно, терзалась теми же тревогами и страхами, как Этти. Я хотел было поделиться ими с нашим добрым доктором, но тот не дал мне произнести ни слова.
- Молчите! - с притворно испуганным видом воскликнул он. - Я не должен этого слушать. Если двое знакомых случайно встречаются в моей приемной и вступают в разговор, я тут ни при чем. Но чтобы быть свахой или сводником, это уж - прошу покорно! Что, по-вашему, сделает генерал, возвратившись в Лондон? Не будь я доктор, если он не потащит меня на лужайку за Монтегью-Хаус, а мне, друг мой, жизнь еще не надоела! - И он вскочил в свой экипаж, предоставив меня моим размышлениям. Однако, прежде чем тронуться с места, он сказал мне еще: - И чтобы больше никаких свиданий с мисс Этти в моей приемной, запомните это.
О да! Конечно, это не повторится! Мы люди чести, и слово наше крепко, ну и так далее и тому подобное. К тому же увидеться с Этти было для меня таким неоценимым благом, и разве я не был обязан за это вечной благодарностью доктору? Этот глоток живой воды освежил мою душу, и мне казалось, что я смогу теперь еще долго продержаться. Я проводил Этти до Сохо, и мне даже в голову не пришло условиться о новой встрече с ней. Но наш маленький связной оказался предусмотрительнее меня - она спросила, посещаю ли я по-прежнему библиотеку Музея, на что я ответил:
- Да, случается иногда заглянуть. Но я слишком несчастен теперь, даже читать не могу. Не понимаю, что напечатано на бумаге. Я разлюбил свои книги. Даже Покахонтас опостылела мне. И... - Неизвестно, как долго еще продолжал бы я в таком духе, если бы Этти не прервала меня, нетерпеливо топнув ножкой.
- Перестаньте молоть вздор! Право, Джордж, вы еще глупее, чем Гарри!
- Почему вы так считаете, дитя мое? - спросил я.
- В какое время вы бываете в библиотеке? Вы выходите из дома в три часа, переходите через дорогу и направляетесь к Тотнем-Корт. Вы проходите через весь побелок и сворачиваете на Грин-лейн, которая ведет обратно - к новой лечебнице. Ну что, разве нет? А если вы будете прогуливаться так с недельку, вам это не повредит. До свиданья, сэр, и прошу вас, не провожайте меня. - Она делает мне реверанс и удаляется, опустив на лицо вуаль.
Грин-лейн, которая ведет от новой лечебницы на север, теперь вся застроена домами. А в мое время, в царствование доброго старого короля Георга II, это был захудалый сельский пригород Лондона - местечко, пользовавшееся такой дурной славой, что горожане никогда не возвращались ночью со своих вилл или из разных увеселительных заведений в Хемстеде в одиночку, а собирались целыми компаниями и часто еще в сопровождении лакеев с горящими факелами на случай нападения разбойников, которыми кишмя кишели окрестности города. Если вы поворачивались спиной к Лондону, перед вами возникали на горизонте холмы Хемстеда и Хайгета, каждый увенчанный своей церковью, - и на протяжении нескольких дней мистер Джордж Уорингтон имел удовольствие любоваться этим пейзажем, а потом возвращался обратно по дороге, ведущей к новой лечебнице. Здесь было много всяких кабачков, и мне вспоминается один из них под вывеской "Протестантский Герой", где торговали пивом и пирожками, вспоминается и его славная хозяйка в чистом переднике, которая не то на третий, не то на четвертый день сказала мне с реверансом:
- Похоже, барышня опять не придет, сэр! Может быть, ваша честь не откажется заглянуть сюда и отведать моего холодного пива?
И вот наконец 25 мая - о, эта дата достойна быть записанной белейшим мелком! - шагая по Тотнем-роуд неподалеку от молельни мистера Уайтфилда, я увидел впереди ландо, а на козлах рядом с возницей - моего молодого друга Чарли, который кричал мне, махая шляпой: