Любопытно было наблюдать, как менялся тон приверженцев той и другой стороны в зависимости от взлета или спада ее надежд и опасений. Когда до нас дошли вести о сдаче Бостона, чуть ли не все виги в округе сочли необходимым наведаться к матушке и, засвидетельствовав свое почтение, посоветовать ей поскорее смириться. Да и она уже не столь открыто, как раньше, высказывала преданность королю и не столь яростно размахивала у всех на глазах своим знаменем, хотя и оставалась ему верна. Каждое утро и каждый вечер бедняга Хэган молился в кругу наших домочадцев за здравие королевской семьи, а по воскресеньям любой из соседей мог побывать на богослужении, где матушка весьма ревностно отправляла обязанности причетника и где во всеуслышание читалась молитва за парламент под эгидой нашего благочестивого и всемилостивейшего монарха. Милейший Хэган был капелланом без прихода, точно так же, как я был полковником без полка. Еще долго после того, как наш губернатор дал тягу, Хэган продолжал неустрашимо молиться в Уильямсберге за короля Георга. Но как-то в воскресенье, прибыв к церкви для отправления своего пасторского долга, он обнаружил перед ее дверью капрала, который уведомил его, что Комитет безопасности назначил на его место другого священнослужителя, а ему посоветовал укротить свой язык. Хэган потребовал от капрала "препроводить его к своим вождям" (наш честный друг всегда обожал громкие слова и трагические позы) и в сопровождении целой толпы белых и цветных бездельников, увязавшихся за ним, прошествовал к Капитолию. Здесь у него состоялась встреча с мистером Генри и новыми чиновниками штата или как он выразился, "с разбойниками в их собственном логове". Разумеется, он намеревался произнести перед этими джентльменами героическую речь (ибо был из тех, кто не прочь стать мучеником, если его будут поджаривать coram populo {При всем народе (лат.).} и предавать пыткам на глазах у толпы). Однако мистер Генри твердо решил не давать ему такой возможности. Когда, протомившись в приемной три или четыре часа в обществе негров, почтенный священнослужитель с непреклонным видом вошел в кабинет нового верховного судьи и начал заранее заготовленную речь фразой:
— Сэр, по какому праву меня, священнослужителя… — тот прервал его на полуслове:
— Мистер Хэган, я слишком занят, чтобы выслушивать речи. Что до короля Георга, то теперь в этой стране у него не больше власти, чем у царя Новуходоносора. Запомните это и потрудитесь обуздать свой язык. Держитесь-ка лучше короля Джона или короля Макбета, и ежели надумаете рассылать билеты на свой бенефис, все Законодательное собрание в полном составе явится вас послушать. Вам, генерал, не доводилось ли в бытность вашу в Лондоне лицезреть господина Хэгана на театральных подмостках? — С этими словами Генри повернулся к помощнику главнокомандующего Вашингтона генералу Ли, который прибыл в Виргинию по государственным делам, а Хэган, пунцовый и едва не плачущий от стыда, был выдворен из комнаты. После этого мы сочли, что Хэгану лучше ограничить свои богослужения только нашим поместьем, и увезли туда добрейшего священника от его строптивой городской паствы.
Выдвижение виргинцев на самые высокие гражданские и военные посты в новом правительстве подкупало многих из наших влиятельных сторонников и льстило их тщеславию. Не будь этого и не поведи себя наши правители столь возмутительно, многие остались бы верпы короне и сумели бы не без успеха противостоять надвигавшемуся мятежу. И хотя нам, верноподданным, заткнули рот и надели на нас намордник, хотя Капитолий находился в руках вигов, хотя мы набирали верных короне рекрутов чаще всего лишь в призрачные, поистине фальстафовские полки, — все, кто остался верен королю, по-прежнему сносились друг с другом и в колонии, и за ее пределами. И пусть мы не восставали, пусть мы даже убегали, пусть некоторые из наших напуганных единомышленников, представ для допроса перед судами и комитетами, выдавали себя за республиканцев и сулили погибель королю и знати, мы все же неплохо понимали друг друга и, в зависимости от того, как складывались обстоятельства и насколько суровым было поведение властей, то скрывали цвет нашего знамени, то открыто размахивали им, то показывали его исподтишка, а то и вовсе отрекались от своих убеждений и кричали: "Долой короля Георга!"
Наши негры доставляли из дома в дом всевозможные послания и условные знаки. Те, кто не мог позволить себе действовать в открытую, тайно плели бесконечные интриги и составляли заговоры. Когда сражение окончено, стоявшие в стороне присоединяются к победителям и кричат о победе не менее громко, чем патриоты. А сбежавшие в расчет не принимаются. Кто станет утверждать, что люди, подписавшие и пылко превозносившие Декларацию независимости, не составляли меньшинства нации и что победило не это меньшинство? Нам было известно, что часть разбитой массачусетской армии готовилась предпринять важную экспедицию в южном направлении, на успех которой возлагались величайшие надежды, и, горя желанием как можно скорее перейти к действиям, я при первой же возможности связался с бывшим губернатором Северной Каролины Мартином, к которому намеревался присоединиться в обществе трех или четырех виргинских джентльменов, числившихся офицерами того благородного полка, которому недоставало только рядовых. Мы не делали особого секрета из нашего отъезда из Каслвуда: дела Конгресса шли тогда не настолько хорошо, чтобы новые власти могли позволить себе какие-то особые ограничения или произвол по отношению к людям сомнительного образа мыслей. Двери дворянских поместий были по-прежнему открыты для гостей, и, по южным традициям, мы могли целыми месяцами (Проживать в домах у друзей. Взяв ребенка и необходимое число слуг, мы с женой распрощались с госпожой Эсмонд и отправились с визитом на одну из соседних плантаций. Оттуда мы перекочевали к другим друзьям, от них — к третьим, и так до тех пор, пока не добрались до Уилмингтона в Северной Каролине, где должны были примкнуть к освободителям, спешившим нам навстречу.
Накануне нашего прибытия Каролинские роялисты довольно энергично выступили в открытую. Однако их стычки с вигами окончились неудачей. Незадачливым потомкам шотландских горцев столь же не везло в их нынешней борьбе на стороне короля Георга, как в ту пору, когда они обнажили оружие против него у себя на родине. Только в конце мая мы добрались до Уилмингтона, где к тому времени уже стояла эскадра адмирала Паркера, на борту которой находился генерал Клинтон с пятью английскими полками, ставившими себе целью захват Чарльстона.
Сразу же по прибытии я представился генералу, который, увидав, что весь мой полк состоит из леди Уорингтон, грудного младенца да трех чернокожих слуг, встретил меня поначалу довольно холодно. Однако капитан Хорнер, командир фрегата "Сфинкс", служивший ранее на Ямайке, где, подобно многим другим, он пользовался гостеприимством милейшего губернатора, прослышав, что моя жена — дочь генерала Ламберта, радушно взял ее к себе на борт и предоставил в наше пользование лучшую каюту, теперь и мы, подобно Лорду Дэнмору, стали беглецами: едва развернув свой флаг, мы тут же засунули его в карман и потихоньку улизнули через черный ход. Из Уилмингтона мы быстро добрались до Чарльстона; за время этого плавания и продолжительной стоянки на реке, предшествовавших нападению на город, я несколько ближе сошелся с Клинтоном, а впоследствии наше знакомство переросло в более тесную дружбу. Эскадра прибыла на место в день рождения короля, который мы и сочли подходящей датой для начала нашего предприятия.
Однако мы пустились в путь лишь несколько дней спустя, и я умышленно обхожу здесь молчанием сцену расставания моей Андромахи со своим Гектором, отплывавшим с эскадрой. Прежде всего, Гектор находится в добром здравии (хотя и немного страдает от подагры), и негодный Пирр не сделал его вдову своей военной добычей, а к тому же разве подобные сцены горя, страха и расставания не повторяются ежечасно в дни войны и смуты? Помню, как мы перебирались с кораблей в лодки, вижу склоненное над поручнями милое лицо жены и улыбку ребенка у нее на руках. Но все это минуло и быльем поросло! Не испытывая тяги к поэзии, вы, капитан Майлз, вероятно, не помните те стихи из "Гомера" мистера Попа, где описывается сцена прощания с отцом-героем; но маменька частенько читывала их вам, когда вы были ребенком, и до сих пор хранит где-то в одной из своих платяных коробок латный нагрудник, который был на мне в тот день.