Стоило появиться Джорджу, и Тео уже сбегала по лестнице вниз с жарко бьющимся сердцем и пылающими — уж не в его ли честь? — щечками; и сдается мне, что она попросту не отходила от окна, из которого открывался вид на улицу и откуда можно было наблюдать, какую щедрость проявил кто-то к подметальщику улицы или как кто-то покупал яблоки у торговки. Когда же у парадного появлялся Гарри, она не покидала своей комнаты и своего рукоделия или своей книжки, а принять молодого человека посылала сестру или кого-нибудь из братьев, если старший, приехав на каникулы из колледжа, находился дома или младший, будучи отпущен доктором Кризиусом из Чартер-Хауса, тоже был здесь. И каким острым зрением должна была обладать мисс Тео, чтобы безошибочно — а частенько это к тому же случалось в сумерках — отличить Джорджа от Гарри, то ли по волосам — темным у одного и белокурым у другого, — то ли по сложению, хотя братья были столь схожи, что все их постоянно путали. Но Тео — это можно сказать с уверенностью — подобной ошибки не совершала никогда. Этти же, в свою очередь, ни в какой мере не приходила в волнение, не напускала на себя суровости и не говорила колкостей, когда в гостиной ее маменьки появлялся темноволосый джентльмен.
Наши герои могли запросто, когда им вздумается, посещать дом мистера Ламберта и оставаться в нем, сколько их душе будет угодно, и вот однажды тот из них, который был златокудр, сидел на кушетке в гостиной с видом еще более праздным и унылым, чем обычно, когда кто-то — ну кто же, как не мисс Этти? спустился вниз по лестнице. Что ни говорите, а разве это не поразительное совпадение (хотя обе молодые особы скорее дали бы себя четвертовать, чем признались в существовании какого-то тайного сговора), что стоило в доме появиться Гарри, как вниз спускалась Эттп, а когда наведывался Джордж, в гостиной каким-то образом оказывалась Тео? Итак, в соответствии с установившимся распорядком мисс Ламберт-младшая явилась в гостиную, дабы занять разговором молодого виргинца.
После обычных приветствий и обмена любезностями молодая хозяйка спросила:
— Позволено ли мне поинтересоваться, сэр, что повергло сегодня вашу милость в такое уныние?
— Ах, Этти! — отвечал он. — А что мне еще прикажете делать, как не впадать в уныние! Помнится, когда мы с братом были мальчишками, — а я, признаться, был таким лентяем и бездельником, каких мало, — я всегда с нетерпением ждал каникул и приставал с этим к моему наставнику, а потом все каникулы проводил, качаясь на калитке или броеая плоские камешки в пруд, и эти пустопорожние Дни были самыми унылыми. А теперь я тоже ве знаю, чем себя занять с утра и до позднего вечера.
— Завтрак, потом прогулка, потом обед, потом опять прогулка, потом чай, потом ужин. И еще трубка вашего излюбленного виргинского табака, не так ли? — говорит мисс Этти, тряхнув головой.
— Знаете, Этти, когда я был на днях с Чарли в школе, меня так и подмывало сказать его учителю: "Поучите меня чему-нибудь, сэр. Этот тринадцатилетний мальчик куда лучше меня знает латынь и греческий, а ведь я на десять лет его старше. Я целыми днями слоняюсь без дела и вполне мог бы снова взяться за книги, чтобы наверстать то, что по своей лености упустил, будучи мальчишкой". Почему вы смеетесь, Этти?
— Я смеюсь, потому что представила себе, как вы стали первым учеником и учитель вызывает вас отвечать урок! — воскликнула Этти.
— Я бы не стал первым учеником, — смиренно заметил Гарри. — Вот Джордж — тот в любом классе был бы первым, но я, понимаете, не очень-то способен к учению, а в молодости был к тому же страшно ленив. У нас на родине не принято, чтобы учителя пускали в ход трость, а мне бы это пошло на пользу.
Этти постучала ножкой по полу и поглядела на крепко сбитого молодого человека, с унылым видом сидевшего напротив нее.
— Даю слово, это не повредило бы вам и сейчас! — без обиняков заявила она. — Может быть, Чарли рассказывал вам, как их секут в школе? Уж не его ли рассказы пробудили в вас такое страстное желание подвергнуться порке?
— То, что он рассказывал мне про школу, — простодушно отвечал Гарри, заставило меня понять, что я бездельничал, когда должен был трудиться, и что у меня нет таланта к учению. Да и вообще на что я гожусь? Растранжирить свою долю наследства здесь, за океаном, да околачиваться в кофейнях или скакать за сворой гончих у себя на родине? Нет, ни на что я не гожусь, ни на что!
— Как! Чтобы такой высокий, сильный, храбрый мужчина был ни на что не пригоден? — воскликнула Этти. — Да будь я трижды ни на что не пригодна, я и тогда нипочем не призналась бы в этом женщине!
— Но что мне делать? Я просил у матушки разрешения поступить на военную службу, но она ничего мне не ответила, А ведь только на это я и пригоден. Купить офицерский чин мне не на что. Я промотал все свои деньги, да еще столько взял у брата, что больше не могу просить у него и нипочем не стану. Эх, если бы матушка согласилась отпустить меня на военную службу, я бы, кажется, запрыгал от радости.
— Вот еще! Настоящий храбрый мужчина не станет ждать, пока женщина пристегнет ему шпагу и вычистит его ружье! Что это вчера рассказывал нам папенька об одном молодом придворном, по имени сэр Джон Армитейдж…
— Джон Армитейдж? Я встречался с ним у Уайта и в клубах. Очень приятный молодой дворянин. У него большое поместье где-то на севере.
— И к тому же он помолвлен с одной из наших прославленных красавиц — с мисс Хоу, сестрой лорда Хоу… Но ведь это, мне кажется, не может служить помехой для джентльмена?
— Помехой? К чему? — спросил Гарри.
— Помехой на пути к славе! — отвечала мисс Этти. — Думается мне, что ни одна по-настоящему храбрая женщина, как бы ни любила она своего жениха, не скажет ему: "Останься!" — когда родина говорит: "Иди!" Сэр Джон добровольно вызвался принять участие в предстоящем походе, и вчера во время приема во дворце его величество спросил, когда он готов будет выступить. "Завтра, если вы позволите, ваше величество", — отвечал сэр Джон, и король сказал, что это ответ, достойный солдата. Мой отец тоже жаждет отправиться в поход. Не будь маменьки и всех нас… Боже мой, боже мой! Почему я не мужчина! Оба мои братца готовятся стать священниками, а вот из меня, я уверена, получился бы первоклассный солдатик! — Произнося эту речь, она шагала из угла в угол, воинственная, как Жанна д'Арк.
А Гарри глядел на нее с нежностью и восхищением.
— Не хотел бы я видеть тяжелый мушкет на этом плечике или рану на этой хорошенькой щечке, — сказал он.
— Рану? Кто боится ран! — воскликнула малютка. — Тяжелый мушкет? Да будь он у меня в руках, я бы уж сумела пустить его в ход! Вы, мужчины, воображаете, что мы, женщины, способны только варить пудинги и вышивать узоры. Ах, почему я не мужчина! Вчера Джордж читал нам из Тассо, — и я подумала, что там есть строчки, которые очень подходят для меня… Сейчас припомню… Да вот эта книжка, видите, тут даже отмечено место, где мы остановились.
— И даже место отмечено? — покорно повторил Гарри.
— Ну да! Здесь говорится о женщине, которая разочарована, потому что се… потому что ее брат не пошел на войну, и вот как она описывает свои чувства:
Зачем и я не создана героем?
Зачем и мне сил больше не дано?
Блеск шелковых одежд…
— Шелковые одежды? — переспросил Гарри, вопросительно глядя на Этти.
— Ну и что же, сэр? Я знаю, что это не шелк… но вот в книге так…
…одежд, с моим покоем
За шлем и меч я б отдала давно:
Не ослабел бы жар мой ни под зноем,
Ни в холоде, ни в бурю средь волны:
Одна ль, с другими ль, днем ли иль под тучей
Ночной, я б смело мчалась в бой кипучий.
Сражаться? Да, это я бы могла! Почему, спрашивается, оба мои братца надумали стать священниками? Кто-то из папиных детей должен же стать солдатом!
Гарри нежно поглядел на нее и добродушно рассмеялся. Он чувствовал, что у него нет особого желания сражаться с таким хрупким маленьким воином.
— Взгляните, — сказал он, протягивая палец. — Мне кажется, что ваша ручка не намного толще этого пальца. Так разве можете вы вступать в схватку с крупным, сильным мужчиной? Впрочем, хотел бы я поглядеть, какой мужчина решится вас обидеть! Да, я бы очень хотел поглядеть на него! Вы в самом деле полагаете, что у какого-то негодяя может хватить духу причинить хоть малейшее зло такому хрупкому, нежному, миниатюрному созданию, как вы? — И, воспламененный полетом своего воображения, Гарри тоже стал расхаживать из угла в угол, все больше разъяряясь при мысли, что какой-то мерзавец-француз может позволить себе грубость по отношению к мисс Эстер Ламберт.