– Ты столкнулся с прилобиями?
Входит Геогриф с емкостью воды:
– Холодно тут у вас! – и застывает в непроизвольной позе.
Из книги доносятся недвусмысленные намеки:
– Ой, а у нас-то тут жарко как в бане.
Верика соскабливает с пола превосходные ледяные блинчики:
Первый блин Верика кладет на голову Герральдию, остальное отправляет в бездонную рукопись.
– Фиксируем! – слышатся изнутри повизгивающие дисканты.
На внешней стороне переплета выступает резкий конденсат. Виден пар, проникающий наружу сквозь щели, слышны отдаленное шипение и гулкие голоса, как в просторном помещении. Интонация голосов одинаково невнятна, но постепенно кряхтение приобретает оттенок удовлетворенности, и запотевшая книга умолкает, размякнув и отдуваясь.
– Ну как, полегчало? – сочувственно спрашивает Верика и протягивает глиняную птичку.
Герральдий с облегчением дует в свисток. Верика понимает его и без слов, а также умеет разрядить атмосферу.
Предшествовавший час вынуждает Герральдия впасть в некоторые размышления, но он стряхивает их с себя, как собака воду, и принимается глазеть на огонь, подбрасывая в камин шишки. Вспыхивают небольшие пламенья. Одни огоньки плавно раскачиваются, другие – мелко дрожат.
…чудесная скоморошка
Солнце припекает. Одна звезда греет другую.
– А почему у нашей планеты такое имя? – интересуется Верика.
– Наверное, потому, что в роду кто-то был очень крепким.
– Вблизи она выглядит слегка обветшалой.
Надвигается час рукоделия…
Верика пробует ягоду с новоиспеченного земного покрывала:
– Ах какая забавная ягода!
Эхо разносит: «Ха-ха-ха!» Верика хохочет:
– Ну почему я хохочу, а отражается «ах-ах-ах»?
Верика с Герральдием прогуливаются по дорожке вдоль каскадов. Вода вдребезги разбивается о полуденный камень, разлетаясь по сторонам. У Верики уже набирается обширная коллекция брызг.
– Пора закругляться, – напоминает Герральдий.
– Хорошо. Ловим вон ту круглую и уходим! – соглашается Верика, указывая сачком в небо.
Герральдий поднимает Верику высоко вверх, отбрасывая вниз длинную извилистую тень. Тень медленно отползает в сторонку, ловко переваливает через кусты, и безшумно исчезает в траве.
Усы-лодочки взмывают к небу, раскачиваясь из стороны в сторону. Туда-сюда, сюда-туда.
– И-и-йятебялюблю!
Неутомимый солнечный круг закатывается в специальную продольную прореху между небом и землей.
Глава 7
ВЕРИКА, ЕВСЕНИЯ И…
…все хорошее
Как хорошо, что ты рядом!
– Как хорошо, что я рядом с тобой!
. . .
Евсения еще спит. Поэтому Верика представляет ее спящей красавицей. Наряжает, украшает. Ложится рядом и блаженно бормочет:
– Хорошо, как под елкой! Чувствуешь себя настоящим подарком.
Под елкой пруд, в пруду лебеди.
Верика пишет Всеше кругами на воде:
«Ты у меня одна такая».
Всеша пишет Верике:
«Я и у себя одна такая».
«А я не одна».
«Ты с кем?»
«Я с тобой».
«И я с тобой».
«Мы вместе!»
– Давай откроем вернисаж? – обращается Верика уже вслух.
Евсения с готовностью достает загрунтованный холст.
. . .
– Черный цвет очень хорошо впитывает солнечный свет!
– В том то и дело, что он не отражает. Лучшим цветом для отсвета является белый.
Степень яркости отсвета зависит от качества и чистоты отсвечивающей поверхности. Верика тщательно начищается. Вокруг нее образуется солнечный круг.
От света нет тени, от света есть отсвет. У Верики есть Евсения. У Евсении есть Верика. У Верики и Евсении есть общая закадычная подруга. Ее зовут Пёфекла, и она вся в белом. Однако она то есть, то ее нет, так как ее не всегда видно невооруженным глазом на белом фоне. А на черном фоне у нее быстро «садится питание», и отсвет от нее яркий, но недлительный. В том смысле, что она и тут и там одновременно. Очень эфемерная персона. Ее всегда приятно вспомнить добрым словом.
…часы мировоззрений
Верика с Евсенией гуляют по парку. Листья на земле сегодня желтые, а деревья темно-коричневые с голыми ветками. Верика останавливается:
– Смотри-ка! Деревья похожи на руки, тянущиеся к небу.
Бредут по тропкам горного лабиринта. Фибры души наполняются энергичным воздухом и выталкивают на волю восторженные возгласы. Верика с Евсенией запускают всем привет. Завтра он уже будет слышен на другой стороне Чопли.
. . .
В горах, как обычно, снимают кино. Мужчина в кепке, с усами, в светозащитных очках кричит в жестяной рупор: «Мотор!» И другой мужчина в кепке, с усами и в ветрозащитных очках начинает бежать к аэроплану. Режиссер опять кричит: «Мотор! Мотор!» Летчик заводит самолет. Рев двигателя. Из рупора вылетают невесомые буквы, и по ним можно прочесть слово «Стоп…» и за ним следом еще какое-то. Но самолет уже срывается с места. На съемочной плошадке профилактическая паника. Верика и Всеша кампанейски переживают.
По склону сползает улитка, разворачиваясь и сворачиваясь каракулем.
. . .
Естественная тишина на лужайке сменяется стуком деревянных подков. Верика с Евсенией намерены сразиться в шахматы.
– Сразу сдаешься?
– Здесь не принято сдаваться.
Верика играет белыми. На ее половине поля кипит работа по уборке урожая. На противоположной стороне, увязая по щиколотку в снегу, выстроились шеренги черных фигур.
На первом же ходу Верика рубит пешкой черного короля.
– Разрешите доложить. Игра закончена! – сообщает пешка в шлеме, похожем на корнеплод.
Всеша опешивает и пытается возразить:
– Разве это по правилам?
– Это шахматы без правил.
– В таком случае игра продолжается! – провозглашает Всеша и берет в плен неприятельскую королеву.
– Шашечный прием, – сокрушенно констатирует поверженная белая королева.
– Чья победа?
– Ничья. Перерыв на ужин.
Посреди поля сиротливо развевается полотнище флага, по древку которого вьются первые усатые побеги виктории.
Назревает час триумфа…
. . .
– Всеша! А ты умеешь писать книжки?
– Картинками или буквами?
– И тем и другим.
– Красками или карандашами?
– И тем и другим.
– Да.
– Давай напишем книжку?
– Давай. А кто будет писателем?
– Я буду диктовать, а ты – писать.
– Значит, ты – диктатор.
– Всеша! Бери, пожалуй что, карандаш и записывай, – провозглашает Верика.
Всеша одобрительно кивает.
«Жил-был художник, который смотрел в окно и рисовал каждый день одну и ту же картину. И каждый день она получалась по-разному – то с облаками, то без. Художник умер, а картина так и осталась незаконченной».
– Точка? – уточняет Евсения.
– Да, – кивает Верика, вытирая кисти рук подсолнуховой салфеткой.
Поступает также предложение написать о бессмертных растениях. Верика диктует, Всеша редактирует. Очень скоро многое из тайного становится явным. Каждый тысячелетник рождается в меру неуязвимым. Есть то, что превыше всего, и есть что-то превыше всего. Это разные вещи. Первое очевидно, второе еще не раскрылось. Текст уходит в оформление. Всеша подбирает шрифт, Верика кушает виноград.
В книге нарастает возмущенный ропот. Евсения успокаивает недовериков:
– Не волнуйтесь, это никакая не альтернатива. Это издание-однодневка.
Нисходительным тоном доносятся реплики облегчения:
– А, ну-ну! Дерзайте. В добрый путь. Ни пуха ни пера.
Верика интересуется у Евсении:
– А ты когда нибудь видела этих самописцев?
– Нет, они невидимые.
– Но мы ведь слышим их!
– Этого не должно быть. Это недоразумение какое-то, на уровне мистики.