Однако наиболее сохранные из этих дорог, осторожно петляя по кромке засоленных болот и горных массивов, пробиваются к Дуиринишу, этой унылой заставе королей прошлого, вратам Великой Бурой пустоши и древних городов Севера. По одной из таких дорог мы держали свой путь под покровительством бредового видения, именуемого Бенедиктом Посеманли.
То что-то выпрашивая, то требуя, без умолку бормоча на своем странном наречии, которое он, похоже, придумал сам, призрак — если это действительно призрак, — преследовал нас на протяжении ста миль, а то и больше. Время от времени он исчезал только для того, чтобы вернуться и с новыми силами взяться за свое. Теперь он покачивается над нами, словно обломок древесного ствола на волнах, потом прячется, как маленькая девочка, среди мясистых стеблей болиголова, бледных, словно выросших без солнца, и бормочет: «На Луне это походило на белые сады. Корм». Он не отвечает Эльстату Фальтору, которого уже понемногу выводит из терпения, мне тоже. Карлика он упорно избегает, словно смущенный его верностью: украдкой проскальзывает за стебли болиголова на краю прогалины, ухмыляется, пыхтит, пускает ветры и вполголоса извиняется. Если Гробец заговаривает с ним о «старых временах», он некоторое время слушает, потом в ужасе закатывает глаза и возмущенно размахивает своими неуклюжими ручищами.
Галена Хорнрака тем не менее он обхаживает с большим пылом, пытаясь завладеть его вниманием, подмигивая и присвистывая.
— Эй, дружище! — кричит он, возникая перед ним в воздухе, и начинает разыгрывать замысловатую пантомиму, изображая первооткрывателя неведомой страны: приставляет одну руку козырьком ко лбу, а другой указывает на северо-запад…
Фальтор не может относиться к этому представлению серьезно и утверждает, что существо просто не в своем уме — если можно считать существом то, чье существование весьма сомнительно. Однако после многократных повторений переживания призрака исподволь передались нам. Кажется, он чувствует крайнюю необходимость внушить нам нечто такое, что не мог ясно сформулировать.
Хорнрак верен себе. Он терпеть не может чувствовать себя дураком. Чем усерднее призрак домогается его, тем упорнее тот отводит глаза. Но по ночам, думая, что его никто не видит, он терпеливо следит за странным созданием сквозь огонь костра, и полузажившие шрамы на его щеках горят, как ритуальные клейма на лице доисторического охотника. Каждая неудачная попытка убить или схватить нашего непрошенного костя только разжигает его гнев. Когда Фей Гласе поет «Мы покинем нынче Вегис» и улыбается ему — порой это единственный способ человеческого общения, на который она решается, — этот мрачный наемник не улыбается в ответ. Тогда она тоже начинает капризничать и упрямиться.
Таким образом мы достигли Дуириниша и обошли его с запада, поскольку там нам делать нечего. Это великий город. Почти все его постройки появились накануне войн с Севером. Мы проезжали его в бледном сиянии рассвета, когда в ослепительных косых лучах солнца карликовые дубы Нижнего Лидейла кажутся нестерпимо белыми. Горький металлический запах висел в воздухе, и лошади становились беспокойными. Серые камни города, казалось, были погружены в глубокое раздумье. Можно было разглядеть маленькие строгие фигурки, глядящие на нас с парапетов и из навесных бойниц. Но мы не из тех, на кого люди Дуириниша станут тратить время. Вот уже пятьсот лет они охраняют свои рубежи. Что видят они теперь из своей твердыни, какие странные изменения и растекания реальности им открываются, когда они глядят на Север? Не берусь даже предполагать. Мы — те, кто находится по эту сторону границы — лишь отмечаем, что мир сильно меняется.
Пронизывающие морские ветры не оставляли нас в покое. Справа тянулась череда высоких утесов. Первоначально это был «фасад» известнякового рифа протяженностью в несколько сотен миль, но за долгое время царствования Послеполуденных культур он превратился в цепочку карьеров. Между ними то и дело возникают маленькие долины с крутыми склонами и крошащиеся, поросшие мхом утесы. На самом деле это край обширного плато. Оно уходит примерно на милю вглубь материка, прежде чем его похоронят под собой груды антрацитовых обломков и проклятые судьбой земли Великой Бурой пустоши. Повсюду, то вытекая из карстовых воронок и невидимых пещер, то исчезая в них, бегут грязные белесые ручьи, а деревья стали серыми и давно высохли.
Теперь мы двигались прочь от берега, перебираясь через липкие, безжизненные водоемы, что заполняются лишь во время прилива, а над нашими склоненными головами проплывали миражи… и уносились прочь. Это место вызывало ощущение, которое трудно назвать иначе, как «душевным подвывихом»… и которое усиливалось с каждым шагом.
Мы и представить не могли, что обнаружим в самое ближайшее время.
Вечером мы оставили побережье и развели костер среди полуразрушенных лабиринтов, где скалы из-за прослоек битума стали непрочными и легко уступали разрушительной силе времени. Но разжечь огонь оказалось нелегко. Пламя было бледным и почти не грело. Позже в темноте загремело эхо камнепада — казалось, кто-то играет в кегли в пустынном переулке. С верхних уступов бесконечным дождем падали крошечные светящиеся жучки. Всю ночь напролет ветер перетряхивал мотки мертвого плюща. Утром, когда морской туман рассеялся, вдали появились многочисленные насекомые, их отражения ясно виднелись на мокром песке прибрежной отмели. Прежде чем мы успели их опознать, они с тяжелым гудением умчались прочь. Все это, как я уже говорил, поначалу не выходило за рамки обычного — как, по большому счету, и мрачные колоннады, и галереи, словно созданные пришельцами из другого мира: очертания этих сооружений угадывались в стенах пустого карьера. Однако по мере того, как мы продвигались на север, местность становилась все более скудной и бесцветной. Она напоминала слизь, сквозь которую более или менее ясно проступали кости иного пейзажа.
— Мир разваливается на куски, — заметил Гален Хорнрак, и кто-то сухо ответил:
— Мир превращается во что-то другое.
Это снизошло на меня, как откровение: каждый из нас пережил за время этого путешествия на север некое опустошение — или обесцвечивание — своей личности… готовясь к будущему, которое мы не в состоянии описать. Вирикониум остался позади. Даже те из нас, кто возвратился туда, больше никогда его не видели. Город изменился, и в этом новом Городе нам уже нет места.
Можно сказать, мы забыли о своей цели — в том смысле, что она больше не занимала все наши мысли с утра до ночи. Мы существовали, чтобы брести сквозь дождь — горстка призраков с солью на губах, что ползут вдоль подножия бесконечной череды утесов, переговариваясь глухими замогильными голосами. Тот, кто ехал впереди, был сам себе знамя и знаменосец, осияннный славой Послеполуденной Эпохи, на огромном коне, в алых латах; хихикающий карлик в кожаной шляпе верхом на пони, замыкающий наше шествие, — не больше чем старым псом. А над нами, точно аэростат, плыл призрак древнего авиатора — неуклюжий, как умирающий кит, и докучливый, как хриплые крики чаек. Жалкие ничтожества, мы шли под голодными насмешливыми взглядами бакланов и кайр: убийца, обиженный и изуродованный; женщина, верящая, что заблудилась во времени… и я сам — вещь, что давно отжила свое, забрела куда-то и оказалась далеко от того места, которое ей надлежит занимать! Пейзаж тем не менее словно создан для нашего прихода. Время нашей подготовки — а может быть, просто передышки — приближается к концу…