Я пихался локтями, отталкивал в сторону каких-то людей, но для этого даже не требовалось особых усилий. С цветами Битла, дробовиком Тристана, клыками и рыком Карли, я полагаю, мы производили достойное впечатление. Толпа очистила нам путь – к тому месту, где был припаркован фургон.
Я направился к задней двери, готовый впустить внутрь всю команду, но на меня вдруг накатило это скверное ощущение: как будто там было что-то не так с номером фургона, или что-то не так с моими глазами. Я не понимал, в чем дело. Но что-то было не так. Я смотрел на номер, и цифры на нем мерцали. Словно они были живыми. Ни хрена не понятно.
И тут я просек.
Теневой коп!
Инфо-луч, направленный прямо на номер. Я оглянулся и увидел Шаку.
Что теперь, большой босс?
– Тайные Райдеры! – заорал я. – Уходим!
Я первым рванулся сквозь толпу, прочь от фургона, прокладывая дорогу. Люди орали на меня, но я не слушал – просто бежал. Твинкль и Карли – в двух шагах сзади, совсем-совсем рядом. И цвета Битла – тоже.
А где Тристан?
Не бери в голову.
Я не знал, куда бежать.
Я знал только, что солнце где-то сверкает на воде, там, за плотным заслоном пришвартованных лодок. Вот куда я и вел Райдеров, даже не знаю – почему.
В утреннем воздухе ревели сирены.
Сирены копов.
Десятки лодок стояли у пристани вдоль берега; лодки торговцев, которые собирались здесь каждое утро и толкали товар, просто, чтобы обеспечить себе необходимый прожиточный минимум. Здесь продавали еду прямо из лодок. И еще здесь продавали любовь, по ценам, значительно ниже рыночных; дешевые потаскушки и отъявленные вафлистки на палубе. И лодка цветов – целый плавучий сад.
Я высматривал пути для отхода, надеясь все-таки выбраться. Сирены копов ревели свою мелодию – самую нелюбимую музыку всех времен и народов.
Я уловил неровную тень, танцующую на краю моего поля зрения, и повернулся, чтобы посмотреть повнимательнее. Это был Шака, плывущий над рынком, и рядом с ним была Мердок с пистолетом в руке.
Чувак, похоже, в мою систему проникли Гадюки.
Они пробивались сквозь толпу, и взгляд Мердок был чистым и яростным; словно она стремилась к цели всей своей жизни.
– Ежик! – раздался возглас с одной из лодок. – Давай сюда! Угощайся!
Я повернулся к воде.
– Ежик, детка! Сюда!
Я искал этот голос, пронзительный голос в месиве лодок. А потом взгляд сам наткнулся на вывеску на топ-мачте: «Еда О’Джунипер. Шеф-повар Барни».
Я устремился туда, увлекая за собой всю команду. Повар Барни стоял на палубе и махал нам руками, приглашая на борт. Там же была молоденькая девочка, совсем ребенок; она уже отвязывала трос.
– Сюда, Ежик! Сюда!
Мы взобрались на лодку, раскачивающуюся на воде. Я был почти уверен, что никто из наших не отстал. Твинкль? Да. Карли с ней? Да. Мэнди? Да. Тристан?
Тристан? Ты здесь, дружище?
Похоже, что нет.
Похоже, что даже и не собирался.
Молоденькая девчонка обрезала трос.
– Подождите! – закричал я.
Но поздно.
И когда мы уже отчалили, я увидел, как Тристан вырвался из толпы с ружьем в руках, заряженным и готовым к бою.
– Тристан! – завопил я.
Чувак как будто меня и не слышал. Он не сводил глаз с полицейской. Он жаждал мести – расплаты за свою утрату.
Тристан разрядил дробовик.
Яркая вспышка в бледном утреннем свете.
Толкачи машин с воплями бросились, кто куда. Кипа домашней рухляди взорвалась на самодельном столе на подпорках, когда в него врезалась пуля. Мердок юркнула за семейный автомобиль с закрытым кузовом, спрятавшись от огня. Приближались другие копы. Тристан уже передергивал механизм ружья, готовясь выстрелить еще раз. Но поздно. Слишком поздно.
Я наблюдал за всем этим с безбрежной водной глади.
Да, поздно. Слишком поздно и слишком медленно. Для нас обоих.
Копы схватили Тристана и повалили его на землю, заломив ему руки за спину. Наша лодка была уже далеко от берега. А на берегу копы избивали Тристана ногами, дубинками и вообще всем, что попадалось под руку.
Я не мог ничего сделать – только смотреть.
Я отвернулся. Барни стоял на мостике, со штурвалом в руке, и держал курс по течению. Я изучал его скулы, наверное, больше минуты.
– Куда ты везешь нас, шеф-повар? – спросил я.
– Домой, – сказал он.
Домой? Да где же теперь этот дом?
И река была вскрытой веной под солнцем.
Глаза открылись на вспышку.