И ещё: прости меня, милая, за всё то зло, что ты увидела благодаря мне. Если честно, может оно и не так плохо, что ты так много всего пережила, ведь то, что нас не убивает, делает нас сильнее, приспособленнее, мудрее и опытнее.
А это как раз то, что нужно.
И что бы там ни было, просто знай: я тебя люблю.
Да, точно.
Люблю.
Прощай.
Эпилог
Сейчас я у себя в офисе. У меня в голове картинки. Картинки из прошлого, которые меня постоянно преследуют. Кто-то скажет, что я больная; я не стану их осуждать. Ведь это их право, думать так, как они хотят.
И вот, у меня в голове последний запомнившийся кадр. Как будто кто-то остановил запись. Нажал на паузу. Я смотрю этот кадр.
Смотрите и вы.
Вставьте здесь мой последний запомнившийся кадр, ту самую первую сцену, с которой я начала повествование, ту, где Дмитрий Валентинович хочет швырнуть в меня сахарницу.
Ладно, не напрягайтесь. Я сделаю это за вас.
— Твою мать, — говорит Дмитрий Валентинович.
Вообще-то, он никогда раньше не ругался. Ну, там, у себя, в кабинете.
В клинике.
А сейчас, кажется, он настолько удивлён, что потерял дар речи. Слова застыли у него на губах. Как и кусок лазаньи, который выпал из его открытого от удивления рта и уже свалился на подбородок, оставив на нём след томатного соуса. Он так и сидит с открытым ртом.
Он говорит:
— Твою мать.
Пока он говорит, пережёванные кусочки лазаньи вытесняются из его ротовой полости. Зрелище не из самых приятных.
Небольшая пауза.
Он пытается осмыслить происходящее. Пытается это переварить. Его подбородок — тоже.
— Нет, этого не может быть, — чавкая, произносит Дмитрий Валентинович.
Дмитрий Валентинович — мой психотерапевт. Один из самых лучших в городе. Он работает в собственной частной клинике. Надо же так сильно любить своё дело, чтобы, имея собственную клинику, работать в ней самому.
Кажется, он не может поверить в услышанное.
Кусок лазаньи уже сполз ему на грудь. Прямо на белую рубашку. Часть даже попала в нагрудный карман. Похоже, немного еды он унесёт сегодня домой.
Пожелаем ему приятного аппетита.
— Как так?! — сказал он. Уже настолько громко, что даже люди за соседними столиками начали на нас оглядываться. Оглядываться и смотреть как на дебилов. А что они ещё могут подумать, видя молодую девушку и шокированного сорокалетнего мужика? Ясное дело, что он мой отец, а я — его дочь, и я только что сообщила ему нечто вроде «Папа, я беременна от Васи». Или от Пети. Или от какого-нибудь Абдуллы, что ещё хуже. Да, точно, наверняка они подумали что-то в этом роде.
Он снова повторяет:
— Твою мать! — он уже почти сорвался на крик.
Он со всей дури бьёт кулаком по столу.
Мне становится неудобно. Мы сидим в дорогом ресторане в центре Москвы, на Тверском бульваре. Публика здесь водится соответствующая ценам заведения — пафоснее и аристократичнее некуда. И тут — такой оазис простолюдия среди королевского величия. Окружающие возмущены, а мне стыдно. А Дмитрию Валентиновичу, кажется, всё равно.
Ему плохо.
Я вывела из себя психотерапевта.
Надеюсь, кто-нибудь поставит мне за это памятник.
Или даст награду. Например, «самому неизлечимому пациенту».
Или: «самому заразному шизофренику».
Или: «укротительнице психотерапевтов».
В общем, что-то в этом роде.
Додумайте сами.
С дальнего угла ресторана к нам уже потянулся официант. Такой красивый парень, лет под тридцать, высокий, темноволосый, в белой рубашке и чёрных брюках, отглаженных так, что, кажется, о стрелки можно порезаться. У него большие красивые глаза, волевой подбородок, широкие плечи. Мой типаж, как говорят. Я бы с ним переспала. Прямо сейчас. Если бы не мужик, который сидит напротив меня, кормит свой подбородок и шмотки лазаньей, орёт и стучит кулаком по столу. Официант подходит и спрашивает:
— Позвольте поинтересоваться, у вас всё в порядке?
Я говорю:
— Да-да, всё хорошо. Мы позовём, если понадобитесь.
А Дмитрий Валентинович говорит:
— Принесите счёт.
Как, уже?
Ненадолго же его хватило.
Я спрашиваю: