– Ну, это сильно сказано. Просто говорили – порядочная девушка никогда так не поступит. Она помнит, что дома ее ждут родители, что она нужна им. Вот я и осталась при своей порядочности. А Анька…
– Погоди, – потрясенно прервала Катя, – не хочешь же ты сказать, что ты… что у тебя никогда не было…
Таня легко, почти незаметно улыбнулась.
– Это не столь редкий случай, как ты думаешь, Катя. Так сложилось. Получается, я жалуюсь, но это не так. У каждого свой путь. Я просто объясняю, почему не остановила Аньку. Я боялась навязать ей свою судьбу.
– И как ее угораздило познакомиться с Турищевым? – сочувственно и вроде бы риторически, однако с явной вопросительной интонацией произнесла Катя.
Собеседница тяжело вздохнула.
– Из-за меня. Ты знаешь, что у Турищева есть взрослый сын от первого брака?
– Да, – кивнула Катя. – С Федором я немного знакома.
– Он историк и нередко приходил работать к нам в архив. Иногда в компании отца. Артем Турищев считал, что цитаты из подлинных документов придают его романам достоверность, вызывают уважение читателей. Анька обожала его книги, сколько бы я ни указывала на их спекулятивный характер. Поэтому я не удивилась, когда, увидев его, она просто ошалела от восторга. Она сидела у меня, а он как раз зашел.
Таня низко опустила голову и почти спокойно, даже монотонно продолжила:
– Честно говоря, я сперва не заподозрила ничего плохого. Решила, просто писателю льстит столь откровенное поклонение. Они с Аней ушли из архива вдвоем. И с того момента Аньку словно подменили.
– В каком смысле? – осторожно осведомилась Катя, заполняя слишком долгую паузу.
– Она всегда была открытой, веселой девочкой. А тут – то смеется, то плачет, и главное, не отвечает на вопросы, только огрызается. И возвращается домой очень поздно, не предупреждая родителей. Приходилось ее выгораживать, а мне очень тяжело дается вранье, особенно близким.
«Пора бы научиться в твоем возрасте», – подумала Катя не без ехидства, но, разумеется, смолчала. Зачем обижать человека, которому и без того сейчас плохо?
– Я считала, – на Таниных глазах выступили слезы, – каждый имеет право выбрать свою дорогу сам… пусть неправильно, но сам. Что мы должны и Аньке это позволить. Я же не думала… – собеседница судорожно сжала пальцами виски… – не думала… Как вспомню эту бесконечную ночь, когда Анька так и не появилась… а мобильный она специально стала отключать, чтобы мы ей не мешали. Утром я принялась обзванивать больницы с моргами… и мне предложили приехать для опознания девушки, лежащей в коме. Это оказалась Аня. Ее двумя часами раньше подобрали на улице. А рядом – бутылка из-под той жуткой дряни, которой отчищают ржавчину.
Катя вздрогнула.
– Какой кошмар! Неужели она решилась такое выпить?
– Да. Почти полностью сожгла пищевод, и надежды никакой уже не было. Одна радость – почти до самой смерти Аня не приходила в сознание. Потому что представить, что она терпит эту невыносимую, нестерпимую боль… лучше уж кома.
– Так и умерла, не очнувшись? – мрачно выдавила Катя.
Ей стало здорово не по себе, а она терпеть не могла это ощущение. И зачем было вызывать Таню на откровенность? Хотя, наверное, она мало с кем делится. Вдруг расскажет, и ей станет легче? Тогда стоит потерпеть.
– Очнулась перед самой смертью, – глядя куда-то далеко, ответила Таня. – Не знаю, узнала ли она кого-нибудь из нас. Прошептала: «Если даже Артем такой жестокий и нечестный, жить все равно не стоит». И умерла.
– Ужасно! – искренне воскликнула Катя. – Мерзавец этот Турищев.
– Я виновата не меньше, – возразила Таня. – Я должна была что-то предпринять, не позволить Аньке совсем потерять голову из-за очевидного негодяя. «Ничто не вечно, бояться нечего, сядь, молчи, пережди»… эти строки Щербакова словно мой девиз. Теперь еще и Ира попадет в тюрьму из-за того, что я, понимаешь ли, полагаю неделикатным вмешиваться. Или я просто трусиха?
– Да ни в чем ты не виновата! – возмутилась Катя. – Ты ничего не могла сделать.
Таня молча тряхнула головой, сжала губы, потом руки – крепко, в замок, а потом другим тоном произнесла:
– Впрочем, неважно. У тебя с собой тот список, из полиции? Точнее, его расшифровка.
Катя протянула мятую бумажку.
– Первый номер не идентифицировался, – прочтя, повторила Таня. – Дальше – твой домашний телефон. В третьей строке телефон Селиной Маргариты Ивановны. В четвертой – телефон Иры. В пятой номер вашего Жукова. В шестой – Шагуч Константин Григорьевич, друг Турищева, писатель. В седьмой – мой рабочий телефон. Восьмая строка, в которой почему-то сразу три номера, снова не идентифицируется.