После этого они не общались два дня, разве что перебрасывались формальными пожеланиями доброго утра и доброй ночи. Женщина, привыкшая к тёплым беседам, успела сильно пожалеть о том, что наговорила, как неожиданно обида сына сошла на нет. Словно ничего и не было. Переписки на работе, звонки на выходных возобновились, только вот тревога не унималась. Возможно, виною были ошибки приложения, из-за которых на гифках Серёжа часто возникал обезглавленным, а его аудиосообщения заедали — голос повторял одни и те же слоги, с каждым разом растягивая их, занижая тон до адского гула.
Через выходные, с обновлением «Пояса Каина», Серёжа смог полноценно выйти на видеосвязь — показать себя, живого, на пиксельном фоне, активно жестикулирующего в процессе речи, с привычкой жмуриться во время улыбки. Он такой родной и настоящий, с всё той же улыбкой, рассказывал о вспомнившейся ему прогулке в парке. Фон преображался под тему беседы: закружилась спиралью опадающая листва, возникла тёмная мужская фигура. В её формах и движениях женщина увидела знакомого человека, вздрогнула.
— …мы тогда с папой были, да? Где он сейчас?
— Не знаю, сына. И что же дальше?
Фон потускнел и как будто насытился красным, оттенок ржавчины поглотил синеву.
— Мам, где папа?
Мария отвела взгляд от экрана. Счастье продлилось недолго. Разглядывая стену, призналась:
— Твой отец снимает квартиру в другом городе, он сразу переехал после того, что случилось. К слову, мы с ним, — продолжила, решив не погружаться в ложь, — развелись. Это я предложила.
— Зачем?
— Так получилось, Серёжа. Между нами нет чувств, кажется, их и не было никогда. Вот только нам казалось, что только в полноценной семье ты сможешь почувствовать себя по-настоящему счастливым.
Серёжа хмыкнул, чем привлёк взгляд Марии. Непроглядная тьма была фоном.
— Счастливым?
— Мы ошиблись. Я… ошиблась.
Минуту царствовала тишина, тиканье часов в коридоре казалось оглушительным.
— Почему я остался у тебя? Ты отвезёшь меня к папе?!
— Ох. Серёж, не могу обещать.
— Я люблю его больше, чем тебя.
— Знаю, — ответила убийственно спокойно.
Видеозвонок завершился, тут же пришло уведомление о новом сообщении. Мария, ошеломлённая, не шевелилась. Она давно смирилась с тем, что, в отличие от мужа, не в почёте — и ведь без особых на то причин! Это было известно давно, в целом не удивляло, однако признание собственного сына всё же нанесло удар по самолюбию. Выдохнув, заглянула в диалог: «верни Папу!» — и до воскресенья решила больше не подходить к телефону.
Утром, привыкшая, физически ощущая ломку от недостатка общения, попыталась позвонить Серёже. Вызовы сбрасывались. После четвёртой попытки, написала: «Прости меня, я нагрубила. Может, забудем и начнём заново?» Сын переслал собственное сообщение: «верни Папу!» На мгновение женщина, озлобленная, обиженная, потеряла контроль: «Нет! Пойми же: твоему отцу ни до кого нет дела, тем более до тебя. Он спился и сейчас лежит в какой-нибудь канаве». Ответное: «сука!» — прошлось лезвием по сердцу и отрезвило: «не смей так говорить о Папе! не пиши мне пока не вернёшь его! ненавижу тебя! ты виновата во всём, как всегда, ты!». Несмотря на предупреждение, женщина всё же попыталась написать, за что тут же попала в ЧС.
Затишье продлилось два дня. Потом начался террор. Серёжа убирал Марию из чёрного списка для того, чтобы скидывать фотографии, где он счастлив на виртуальном фоне, улыбается, подмигивает, ждёт, после чего сразу же возвращал обратно. Снимал доступные только ей истории, в которых всё так же безмятежно скалился, указывал на наручные часы: тик-так, — позировал с портретом отца (Папы) в руках. Один раз в день, вечером, позволял отправить сообщение. Если оно его не удовлетворяло, тут же блокировал. Не удовлетворяло всегда.
Через неделю прислал фотографию, которая отличалась от предыдущих, — Серёжа лежит на асфальте, припорошённом кашицей из мозгов, череп разбит, внутренности жирно поблёскивают. Лицо при этом живое, радостное, а улыбка искренняя, хоть челюсть искривлена, а зубы в крови. В ту ночь Мария не смогла уснуть: вина снова проросла в её душе. К сожалению, это было лишь началом.
Фотографии чередовались с гифками. Серёжа облизывает поломанные руки с торчащими костями, показывает на ладошках выбитые зубы. Лежит на спине, расслабленным движением ног и рук рисует ангела в крови, как если бы то был снег. Неторопливыми жестами манит, зовёт к себе; изо рта фонтанирует багровая рвота, пропитывает футболку. Гладит себя по лицу, надавливает, из-за чего сукровица лопается, обнажая омерзительные раны.
Мария просто не могла представить, что может быть ещё хуже, пока с изображениями не стала получать безмятежно звучащие голосовые: «Я тебя ненавижу. Ты должна сдохнуть. Ты мне никто. Я люблю папу, а ты должна сдохнуть. Это твоя вина. Ты убила меня, ты убила меня. Ты должна сдохнуть. Ужасная мать, дерьмовая мать. Сдохни».